Эйф быстро выпроводил гостя и запер дверь; но потом долго опирался о косяк, не оборачиваясь и не произнося ни слова. Странным вдвойне это выглядело оттого, что ни один комитетник не посмеет выразить свои истинные чувства на глазах у своего врага. Я так и не научилась верить ему, ведь в каждом его действии видела отшлифованную сноровку специально подготовленного шпика; и пусть слова его теперь стали много приятней и почти достаточными для того, чтобы убедиться в наличии у него истинно человеческой души, я все еще видела в нем комитетника – того, кто, так или иначе, играет на две стороны, и неизвестно еще, как сложатся обстоятельства и чье покровительство станет ему предпочтительней.
– Что он сказал? – спросила я, стоя, как истукан.
– Ничего, – почти безэмоционально ответил он.
Я подошла вплотную и вскинула брови, мол, говори, ты ведь знаешь, что не отстану.
– Есть некоторые трудности.
– Какие еще трудности? – выпытывала.
– Министр энергетики – сын правителя.
– Для Третьего сектора это проблема? Ты сам видел их убежища под землей. Они оснащены лучше всех. Если ударят по нашей провинции – все погибнут. Даже шахты не спасут.
– Дело не в этом. Кто-то догадывается о наших намерениях.
– Народ не может проделать подобную операцию. Глупо подозревать подобное.
– Но может третья сила. То есть, мы.
71
Долгие, бесконечные ночи, полные пустоты и душевной боли. Сердце ныло так сильно, будто ждало великой трагедии, и не было сил бороться с этими накатывающими приступами. Они, как действие наркотика, то вдруг захватывали с головой, рвали, изводили, – то в одночасье пропадали, затаясь. Морфей запер для меня свои ворота, и я мучилась часами, тщетно пытаясь хоть ненадолго забыться сном. Ворочаясь, в нарочито мягкой постели, вся в холодном поту, я, наконец, сдавалась, признавая поражение, поднималась и занимала себя той скудной вариацией, которую предоставляло подземное царство: чтение, музыка, фильмы, возня на кухне… я не могла избавиться от терзаний; они изъели меня изнутри и постепенно превращали в растение, некое эфемерное, пустое существо, совершенно неспособное к любого рода мысли.
Изучение помещений на предмет камер не дало результатов, но и капитану я отказывалась верить. После того, как Натаниэль продемонстрировал биопленки прослушивания в военных рациях, я все меньше по-настоящему воспринимала то, что видела. Да и стоило ли идти на попятную, открываться капитану, как малолетняя дура? Я помню, как Герд, расхаживая перед нами, тыча пальцем в чью-либо сторону и тысячу раз повторяя одно и то же: «Вы не можете всецело доверять даже этой сосне. Зарубите на носу: предатели всюду. Вы не можете быть уверены в конкретном человеке на сто процентов. Это может быть человек, который великодушно поможет попасть в Метрополь; слишком дружелюбный новый знакомый; притягательный мужчина, внушающий симпатию девушке; или очаровательная юная особа, заглядывающая прямо в душу… – потом он подошел к Киану и, переводя взгляд с меня на него, еще медленнее отчеканил: – или ваш собственный напарник, с которым вы ели одной ложкой, проходя огонь и воду…»
Комитет ловко заманил меня в свои сети, из них не выпутаться. В этих стенах я вспоминала всё.
Часами могла расхаживать из угла в угол, из комнаты в комнату, ничего не вороша и ни к чему не прикасаясь, не преследуя никакой цели, лишь поднимая вокруг себя едва заметные крупицы пыли. На мое счастье в квартире больше никто не появлялся, а присутствие капитана кое-как сносила. Он вел себя совершенно обыкновенно, перебирая бумажки и документы, занимался работой, посмеивался над моей стряпней… Никогда не предупреждал об очередном уходе, но более чем на двенадцать часов не пропадал. Я порывалась убежать, когда он вдруг блаженно задремал, но кэп не был бы комитетником, не раскуси он мой замысел. Взбучки не устроил, он знал: пусть во мне граничит бунт и противоречие, а здравый смысл на чаше весов не стоял. Он долго смотрел на меня, протянув руку на дверной косяк и загораживая дорогу, – так долго, что я не выдержала близости его глаз, и быстро ушла в свою комнату.
В тот вечер он снова зашел ко мне и сказал:
– Хочешь сменить обстановку?
И я почти подскочила с теплого пола.
Темнота еще заволокла бессонный город, но под землей чувство времени, как и ощущение дня, теряется. Давят стены, и весь воздух там сгущается, будто хочет задушить невидимыми руками. Вдохнув полной грудью, я с легкостью насекомого трепетала перед той секундой, когда увижу, наконец, небо. двигались мы аккуратно, почти бесшумно, как кошки. Капитан вел нас по блестящим от чистоты лестничным пролетам, на двадцать пять этажей выше. Лифты оборудованы камерами, а в восточной части сектора Фрунзе – приближенной к Правителю и его приспешникам – просматриваются даже этажи. Разумней всего использовать свое тело для какого-либо передвижения. Оба достаточно натренированные, мы остановились всего раз, чтобы перевести дух, – и снова продолжали шагать. И чем выше мы оказывались, тем свежее казался воздух. Окрыленная неведомым счастьем, я не почуяла опасности, когда напомаженная метрополийка стремительно покинула свою квартиру, держа под рукой маленькую собачку той диковинной породы, которые, отчего-то считаются невероятно стоящими. Щелкнул электрический замок, автоматически запирающий дверь, и замигала красная лампочка.