Легкие сладострастно вдохнули, ноги подошли к краю. С площадки открывался фантастический вид настоящей мировой столицы, с ее неумной ночной жизнью, публичными заведениями, яркими вывесками, блестящими стендами и мириадами окон в высотных жилых домах. Почти все улицы освещены высокими фонарями, ибо сумерки сгущались все сильней, готовя округу к предстоящей ночи; кое-где гуляют женщины и дети, резвятся на окраине парка собаки… почти нигде не видно стариков… самому старшему мужчине едва ли минуло сорок. Это совершенный мир, некий эдем, с его молодостью, силой духовной и физической, эдем, где нет нужды в пище, деньгах, крове, тепле… это то, что описывают мировые философы в качестве идеальной общественной системы… только…
Я помню, что в тот момент в голове роилась тысяча вопросов, недопонимание. Знают ли эти люди, что за чертой их провинции те, кто снабжает их прославленную столицу всеми необходимыми благами, мерзнут, болеют, гибнут? Знают ли они обо всех лишениях, о том, что пережили они, эти невинные жители, посмевшие родиться в иной черте этой проклятой земли?! Господи!..
Не хватало воздуха. Я присела на выступ, по-прежнему глядя за горизонт вслед уходящему дню.
Капитан обеспокоенно глянул в мою сторону.
– Воздух в голову ударил.
Что это со мной в самом деле? До чего же слаба и беспомощна сущность человека, и в особенности – женщины. Отчего мне было не родиться мужчиной? И даже обладай все тем же непокладистым характером, сильному полу это бы больше пошло в прок, нежели девице…
Силясь вернуться в установленные нормы самочувствия, я глубоко дышала, старалась заглушить неудержимый поток мыслей.
Он неспешно подошел ко мне и присел рядом. Снова долетел до меня запах его одеколона; им пропитана вся его одежда, кроме разве что формы, и он впитался во все мое существо так скоро, что, вероятно, сумею отличить его от остальных прочих даже спустя долгие десятки лет. Но до чего непривычно видеть его таким: в простом убранстве, степенного и умиротворенного. Такой же, как и все мы – не бог и не наставник – но и не пешка в чужих руках. Сам себе хозяин. Своя жизнь, свои мечты, свои цели – остальное к черту.
– Сколько волка не корми, он все в лес смотрит, да? – усмехнулся он.
Я глянула в сторону лесопарка с многочисленными тропинками.
– Метрополь не для меня, – признавшись, я тут же спохватилась собственной никчемности. – Я не должна была тебе это говорить, – и отвернулась в сторону трассы, по которой сновали новехонькие, как с конвейера, автомобили. Я, наконец, наслаждалась возможностью видеть округу и небо, чувствовать свежесть дождя на своей коже – и предпочитала делать это в одиночестве. – Держу пари, ты уже ненавидишь то, что привел меня сюда.
Он молчал; я не оборачивалась. Мои внутренние противоречия все еще не были разрешимы: обстоятельства так и не дали уяснить, могу ли ему верить и что же он за человек. Уж вероятно, мне никогда этого не узнать, ибо Комитет – бездна лжи, в которой им самим уже не под силу разобраться. Поскорей бы покончить со всем этим и забыть.
– На самом деле все сложилось замечательно, – огорошил он.
Я резко обернулась, испытующе глядя в его поразительное лицо, сохранившее беспринципную отстраненность.
– Что ты хочешь сказать?
Он едва улыбнулся, все еще выражая некоторую собранность.
– Мне нужна твоя помощь, Кая, – быстро произнес он, глядя прямо в глаза. – У нас общая цель, это дело взаимовыгодно. Эта женщина растреплет все при первом удобном случае. То есть, сегодня.
– Поясни.
– Нам обоим лучше присутствовать на Инаугурации, и я имею к этому доступ. Герд сказал тебе встретится с Карой, я прав? – я не реагировала. – Это твоя единственная возможность. Туда можно попасть только в двух случаях: если ты высшее должностное лицо – или состоишь в близких отношениях с одним из представителей власти.
– Что?!
Лицо капитана оставалось непроницаемо-основательным. Ни один его мускул не дрогнул, он весь – воплощение квалификации и мастерства, в то время как я готова была взорваться.
– Я представлю тебя своей невестой; так ты сможешь спокойно расхаживать на приеме и исполнить, что надлежит.
Он сидел на низкой приступке, слишком близко, чтобы называться напарником или союзником, и впервые за долгое время я позволила себе задуматься о том, к чему ведут эти странные отношения. Сколько раз он был мне защитником и сколько раз – врагом? Да, каждый его поступок – тщательно продуманная схема, любое движение – давно рассчитанное действие. На память возвращались мысли о нашей первой встрече, в тот мрачный осенний день, когда я пыталась помочь Виту не загреметь в тюрьму; о том, как он защитил нас с Чиной в тех мрачных складах чужой провинции; о том, что позаботился о Каре… Он комитетник, я – слуга народа. Он – третья сила, я – либерал. И меж нами стоит Правительство, с его лживой диктатурой, которое навсегда поработило капитана, а меня сделало его гневным врагом. Господи, мы живем в разных мирах, и ничто нас не объединяет. Но почему это – то единственное, что для меня важно? То, что наконец действительно стало важным… Нет, главное поскорее покончить со всем этим.