– Да, – ответила я.
– Чудно, чудно… – он вытянул прядь волос и снова чиркнул ножницами. – Ты только при Ясе не шути так.
– Почему это? Чем он особенный? – разозлилась я.
Парень вдумчиво оставил мои волосы, опустил ладони на ручки кресла, сверкнув лезвием ножниц, произнес прямо на ухо:
– Потому что он псих, девочка моя.
Меня тут же передернуло. Мы смотрели друг другу в глаза сквозь зеркальную гладь, блестевшую так, что рябило в мозгу, и с чувством благоговейного страха осознавали правдивость данного выражения.
– Смелость города берет, – улыбнулся он, как ни в чем не бывало. – я Дмитрий, кстати. Она Люси, – он указал на девушку с белыми волосами.
Я взглянула на отполированную поверхность своих ногтей и их белые полумесяцы, являвшиеся признаком отменного внутреннего здоровья, а потом, потеряв всякую осторожность, вдруг спросила:
– Ты не боишься так о них отзываться? При мне?
Дмитрий снова засмеялся, так простодушно, как никто другой в этом мире. Вот уж пропащая душа, отчаялась настолько, пусть и иснуя в этом благе, что утратила всякое присутствие осторожности.
Или… капитан о чем-то их всех предупредил?
– Держу пари, ты здесь не из праздной красоты, – вполне прямо ответил он. – И должна знать, куда идешь.
Мимо проплывавшая Люси резко одернула Дмитрия, но тот благодушно продолжил чиркать ножницами и орошать волосы тоннами спреев.
– Безобидный Яса на днях грозился вырасти и пристрелить одного из министров за то, что тот велел ему не хлопать дверями во Дворце. – Он достал толстую плойку и вставил вилку в розетку. – А еще носился, как угорелый, по комнатам и кричал, что все мы сдохнем, как собаки – дай ему только волю.
– Шизофрения?
– Мозаичная психопатия.
Я продолжила рассматривать свои безупречные ногти, пока Дмитрий колдовал над волосами.
– Чудесные волосы… просто чудесные… ни у кого не встречал таких чудных волос…
– Какой тебе прок ставить меня во все это? Ты сам живешь в тепле, и кусок хлеба всегда есть на столе…
– Ты не знаешь, как живут в Метрополе. Может быть, еще хуже, чем вы, рабочие. За вами, по крайней мере, не следят день ото дня.
– Комитет?
Мы столкнулись глазами, и он молча кивнул, наматывая прядь на плойку.
Из-за ширмы показалась Люси, поднимая над полом массу алой ткани; она ниспадала, покрытая спасительным полиэтиленом, языками пламени, и меж складками мелькнула в чьих-то руках пара лаковых туфель. Чутье подсказывало: так вырядят только меня; на меня возложены надежды, я не имею права подвести.
А город погружался в ночь, но огни уличных фонарей загорались слишком скоро, освещая все кругом. Приготовления подходили к концу, однако я не смела глядеть на себя в зеркало. Я знала, что на мне платье кроваво-красного оттенка, такое дивное, что за него кто угодно продал бы душу; что цвет этот, как алая полоса флага, есть ни что иное как пролитая кровь Великой Мятежной Революции, кровь борьбы с Нашествием, и пламя веры для тех, кто все еще надеялся. Я знала, что мои длинные аккуратные волосы, ниспадающие водопадами локонов за спиной, будут тем вызывающим бельмом на глазу для самонадеянных сообщников Правителя и всех тех, кто ему поклонялся. Я знала, что каждая деталь во мне являлась живым предупреждением, которого великие мира сего, разумеется, ничуть не устрашаться. И пусть. Ведь сегодня я увижу в лицо тех, кто спустя несколько часов уснет во смерти. Их дни сочтены. Более никто не готов прятать голову в песок; мы натерпелись достаточно, чтобы та толерантная терпимость канула в небытие, и вместо мирного народа взвилась в чистые небеса новая, свободная, гордая, прекрасная нация.
Нас с капитаном столкнули в холле, где он, восседая в кресле, пил ароматный кофе. Потрясение его оказалось столь велико, что рука его прикрыла рот. Мы стояли друг против друга – почти одного роста из-за моих туфель – и глядели друг на друга, не обращая внимания на весь этот фарс и вычурность собственных туалетов. Вот его фигура – стройная, грациозная, статная. Как же я раньше этого не замечала? Его идеально сшитый темно-синий костюм с галстуком цвета бургундского вина делал его похожим на истинного дипломата. И почему он не стал им? Отчего душа его сгинула в грязи Комитета так же, как моя – в служении мистификации?..
Из внутреннего кармана смокинга он ловко извлек мелкую деталь, загадочно сверкнувшую в свете бесчисленных лампочек, и кто-то, стоя в стороне, невольно ахнул. В одну секунду на моем безымянном пальце красовалось обручальное кольцо с кристально-чистым камнем, и руку, чтобы в страхе не выскользнула, держала рука капитана. Но даже это не уберегло ситуацию от моего тихого возгласа.