– Самая важная деталь, – искренне улыбнулся он, глядя прямо в глаза и переплетая наши пальцы.
Для меня дикие, наполненные первобытностью, долгие секунды. Дрожит все тело, как если бы сквозь него пустили ток, – и дрожат губы, все еще полураскрытые в невежестве. Сердце колотится так, точно пожизненный диагноз – тахикардия, и сил нет справиться с этим волнением. Его испытующие глаза – самое близкое, что тревожит душу – и самое прекрасное видение, от которого я не посмела бы отказаться.
– Ну как, неплохо мы смотримся вместе? – шутливо обратился он.
А позади нас, вдруг разрушив столь мечтательную явь, взревел неугомонный Дмитрий:
– Пустите их всех на корм собачий, черт бы побрал это Правительство! Давайте! Ох, я помню слова той бежавшей писательницы. Я помню их! Знаете, что она сказала? Она сказала, что «самая справедливая вещь на свете – смерть. Никто еще не откупился».
74
У Дворца Независимости останавливались автомобили последнего слова, поблескивая чернотой сокрытых стекол. Как заведенные, открывались дверцы, выступали облаченные в волшебные наряды дамы и их изысканные кавалеры, карета катила прочь, и так из раза в раз. Нас постигла та же участь. Я без малейшего стеснения разглядывала их, стоя на первой ступеньке у входа во Дворец, и чуть дрожащая рука поддерживала непривычно длинный подол вечернего платья. Мои колени дрожали в неведомом страхе, пока капитан не переплел наши руки в локтях. Это вселяло уверенность. Никогда я раньше не думала, что прикосновение человека способно внушить столько внутренней силы. На входе вручали программы вечера, у гардероба, мелькали разноцветные платья и черные фраки…
– На них поглядеть, так каждая – мадемуазель Дефицит! – бурчала я, точно какая недовольная старуха. – «Если у них нет хлеба, пусть едят пирожные!»
Эйф засмеялся, помогая мне освободиться от белой накидки. Скинув со своих плеч черное пальто, он ловко протиснулся сквозь толпу, оставив меня у зеркала – как будто до этого я пять часов кряду не таращилась на собственное никчемное отражение. Но именно тогда, средь той безлико-пестрой толпы, я увидала ее.
Ее серебристое платье, утонченные манеры, роскошные цыганские волосы – все в ней кричало о том, чем не обладал никто из нас – благородство. Все эти дешевые павлины, облаченные в самые дорогие одежды, не могли затмить ее, пусть бы хоть их костюмы состояли из бриллиантовой пряжи! Им никогда – никогда! – не сравниться с ее божественной красотой. Ее белоснежное лицо, искренняя улыбка, плавность движений – кто, скажите на милость, еще, отличался в этой комнате подобными дарами?! Я замерла, глядя на нее во все глаза, упиваясь всем ее существом. Кара! Это была Кара! Живая Кара, из плоти и крови; но, впрочем, такая же эфемерная, как и мои мысли о ней. Ведь какой прок был ее видеть, но не иметь возможности хотя бы заговорить?.. «И так всю жизнь, – думала тогда, – находишь то, что искал, а оно, как вода сквозь пальцы, ускользает…»
– Ты не должна показывать, что знаешь ее, – спокойно произнес капитан, внимательно разглядывая программу.
Тогда я подумала о том, что уж Герд, вероятней всего, предвидел подобное стечение обстоятельств. Давно пора уяснить себе: вся жизнь спланирована далеко вперед, и если для тебя все в новинку, то вершитель судеб того лишь и добивался.
Дальнейшее предстало, словно сон. В огромных холлах мы то и дело сталкивались с несметным количеством знакомых капитана; каждая особь мужского пола норовила пожать ему руку, поинтересоваться моим именем и обязательно заметить, что «как же мы раньше-то нигде не встречались?..»; девицы льнули к нему, как мухи на мед; коллеги – равно и мужчины и женщины – отпетые комитетники, сразу видно – интересовались так называемой «последней вылазкой» Эйфа – и счету не было этому рою лиц, голосов, глаз… Кто-то упоминал шествующий праздник Инаугурации, прочие твердили, мол, какая скука, оказаться на подобном торжестве, где – ни дать ни взять – одна официальность, и никакой истомы…
К тому времени, как мы заняли в концертном зале свои места, мое тело отказывалось воспринимать информацию должным образом. Я никогда в жизни не находилась в подобном улье, где все пестрит, горит, движется; меня приучили работать в одиночку, в состоянии полного спокойствия и нерушимости тишины, и Эйф прекрасно видел, как я сходила с ума.
Плечи Кары, в ореоле серебряного платья, находящиеся немного впереди, ее улыбающийся профиль несколько успокаивали; но вид надутого индюка, с двойным подбородком и едва не лопающимся на плечах пиджака изрядно настораживали. Это был Министр Иностранных Дел, коего она обязывалась сопровождать на всевозможные увеселительные мероприятия. Она выглядит такой беззаботной, легкой, как бабочка; так неужели она действительно счастлива, окруженная этими богатствами, этой песнопенной красотой, способная вершить собственную жизнь? Стало быть, так скоро она сумела позабыть нас, обменяв свободу Ущелья на золотую клетку Метрополя. Разумеется, если ежедневные приказы Герда можно назвать свободой… Почему она улыбается этой жирной свинье? Почему смотрит на него глазами, полными уважения? Господи, до чего ж лицемерными нас воспитал Герд, если она, Кара, – леди до мозга костей, – способна ублажать этого идиота в постели, напевая ему дифирамбы, а после плясать в рабочем кабинете под его дудку, при этом немыслимо как передавая нам записки о грядущих планах убийства.