90
Всех подозреваемых собирают в одном месте только в одном случае: если у них нет времени якшаться с вами отдельно. Но есть еще один случай, неофициальный; вас выставят в шеренгу, если никто до этого не раскололся на допросах. Теперь их задача – воздействовать на вас коллективом. Не дайте им понять, что вы знаете друг друга. Выдержали предыдущие пытки, сделайте милость, наплюйте и теперь на посторонние крики. Ни в коем разе они не должны задеть вас. Любое движение, шмыганье носом или наоборот – излишнее оцепенение – и вы все – трупы.
Со скрежетом распахнулась тяжелая дверь, надсмотрщик вошел внутрь. Былую сонливость как рукой сняло. Я вжалась в стену, но он протянул свою могучую руку, одним махом поставил на ноги, толкнул к выходу. Едва не упала. Во всем теле – слабость; начинало колотить. Снова вели к центральной двери. Быть может, я и не хотела бунтовать, но что-то внутри заставило меня выворачиваться наизнанку. Начала выкручивать руки, пытаясь высвободиться. Он лишь сильней сжал надлоктевую часть, заставляя меня корчиться от боли. Кровоподтеки и ушибы доходили, казалось, до самых костей. В минуты одиночного заточения я разглядывала свое синюшное, искалеченное тело. После уговаривала себя держаться, пережить это, быть сильной. Что бы они ни выдумали на этот раз, хуже будет только в аду. Скоро они поймут, что им меня не одолеть – и отпустят… или убьют.
Счет времени потерян. Делаю ставку на три месяца пребывания, но все еще не уверена. Пищи практически не дают, как и свежей воды. Из-под пола вытекает струйка, и если успеть добежать, можно перехватить несколько относительно чистых капель. Бывают моменты, когда кажется, что пробыл тут целую вечность; сутками выдерживают нас в одиночестве – типичный психологический трюк. Только на меня это ни капли не действует: волки Герда во многом пожизненные единоличники.
В палате пусто, даже стулья куда-то пропали. Ведут дальше, в боковую дверь. Очередной изолятор. Глаза упираются в две мужские фигуры: одна немного выше ростом. Узнала чувством – не зрением, ибо не могла поверить тому, что видела. Ксан и Киану. Худые, бледные, изможденные, с глубокими тенями на лицах, – но все еще несломленные. В те секунды я гордилась ими. Они возвысились над телесной болью, над всеми земными мучениями. Каждый из них страдал не ради себя, но во имя того, что любили.
Комната довольно мала. Нас построили в шеренгу. В следующую же секунду по правую руку втолкнули Кару. Ее вид явился тем единственным за долгие недели, что сломало меня изнутри: одежда на ней вся порвана, пятки и ноги изрезаны, руки и тело в кровоподтеках, ужасающих темно-синих ссадинах и синяках, на нежной шее – следы пальцев. Ей, как и Ксану, досталось больше нашего. Они метрополийцы. Эти шакалы меньше всего ожидают удара в спину от своих же людей. Если это происходит – их убивают. Поразительно только, отчего Гриф не приказал сделать это сразу же.
Напротив нас – экран на всю стену. Он закрыт. Это комната допроса. За стеной кто-то наблюдает за нами. Два охранника стали у дверей, Гриф – спиной к экрану. Свежий, отдохнувший, полный сил, – явно готовился к этой встрече.
– Дамы и господа, все мы взрослые люди. Давайте относиться уважительно к собственному времени, – закрутил пластинку Гриф. – Мы ведь не требуем чего-то сверхъестественного: всего лишь пара имен, пара мест, некоторые цели – и вы свободны. Можете снова наслаждаться жизнью. Мы вас не потревожим, – на его лице расцвела обольстительная улыбка. Мы хранили молчание. – Ну? – с поддельной надеждой он заглядывал каждому в лицо. – Парень, ты. Ты у нас номер один. Даже не выдал своего имени, – он теребил за воротник мастерку Киану. – Нет? А ты, Ксан? Ты был мне левой рукой после Гурза… как ты мог предать наше правое дело? Молчишь? А вы, очаровательная фрау Армина? – он наклонился к моему уху и гадливо прошептал: – В тот вечер вы были красивее всех. На месте капитана я бы продал собственную душу за ночь с вами, – я яростно оттолкнула его связанными руками, он громко расхохотался, запрокинув голову. Как же я хотела его убить! Избить! Ранить! Я уже представляла, как усиленно расколачиваю его лицо, выворачиваю ноги и ломаю руки, как беру автомат или палку – что угодно – и бью с такой ненавистью – тысячи раз – что он сам начинает молить о пощаде. – Кара… Я почитал вас богиней, – он протянул руку и коснулся выбившейся пряди черных волос. – Тоже молчите? – он развернулся и медленно зашагал обратно.
Резко ударил Ксана. В живот. Он упал, стоная. Изо рта хлынула кровь. Все его тело – внутри и снаружи – покрыто выпирающими гематомами; одно движение – и они лопаются, низвергая синие, бурые, алые потоки. Он весь – пустота: одни раны, кости и меж ними – душа. Я дернулась, охранник пригвоздил оружием к месту.