А потом, вся разгоряченная, я даже не поняла, что произошло. Он в одну секунду преодолел расстояние между нами, схватил мое лицо и притянул к себе. Его губы коснулись моих, и дрожь одной волной захлестнула все тело. Я вытянулась, как струна, отвечая на его ласку. Жар окатил столь сильно, что, казалось, я вот-вот загорюсь. Чувствовала скрытую силу, которой владела нежность. Кто знал это чувство? Кто мог мне объяснить, для чего оно и что значило? Меня охватили переживания, ранее неведомые, и во всем этом диком всплеске нашлось кое-что еще. Кое-что невероятно важное для тех, кто познал подлинное одиночество. Я чувствовала себя… защищенной. Как если бы меня оберегали с самого первого дня появления на свет.
Он прижался холодным лбом к моему, по-прежнему касаясь руками лица и волос. И я не хотела, чтобы он меня отпускал.
– Вот моя правда, – прошептал он едва слышно. – Это то, что есть. И это никому не подчиняется.
Я накрыла его руки своими и опустила их. Сердце обливалось кровью. Что это на самом деле значило? Почему так больно? Я зашагала в сторону выхода, там перепрыгнула через стену и отправилась в дом тетки. На самом деле это было главное, что я намеревалась сделать.
42
Город опустел. Дело тут крылось не в жителях или поредевших домах. Он утратил что-то значимое, отчего мы все – волчки – так любили наше Ущелье.
Когда рано утром я забралась на холм и окинула чистым, незамутненным взглядом все то, что знала с ранних лет, какая-то неясная тоска начала проедать брешь внутри. Поезд, груженный щебнем, по-прежнему стоял на рельсах. Несколько последних вагонов отцепили и перевернули: там был уголь, почти весь рассыпавшийся по земле. Дом еврейской семьи и несколько других, прилежащих к нему, горели. Их белые стены покрылись сажей и копотью, как если бы из самой земли лапы преисподней хотели утащить их в ад. Вдали, где должна простираться площадь, зияла пустота – все деревья сгорели, и рухнул памятник Ленину. Страшно представить, как именно это сделали. Улицы трущоб и здание Совета не было отсюда видно, но они, почему-то верилось, уцелели.
Весь город покрывал мягкий туман, будто желая сгладить ту разруху и те жуткие картины. Маниакальная привязанность к родным местам и той земле, где вырос, особенно ясна в такие моменты. Когда все летит к чертям, ты понимаешь, как дорог тебе этот уголок, без которого невозможно представить жизни. Я стояла в хладной тиши, вдыхая запах еще не осевшего пороха и плодородной земли, и все лучше понимала, что никогда не расстанусь с этим городом, с этими горами, скупыми домиками и бескрайними просторами. Он был прост, как деревенский бот, – и самым необыкновенным городом из тех, что мне после довелось узнать. Мы должны бороться. Мы должны отстоять нашу свободу и нашу землю. Мы должны трудиться во благо собственных семей и нерушимой справедливости. Мы любим этот край, как любили наши предки. Она свята, чиста, наша Земля под белами крыльями.
Я спустилась к подножию и еще раз обняла Вита.
– Я так рада, что ты выбрался. И спасибо, что присмотрел за Марией.
– Не за что, – он опустил голову. – Армина, Бона плоха.
– Что с ней? – встрепенулась.
– Сердце. Тут дело уже не в весе. Она ведь организовала избирательный участок в школе.
– Да, – с пониманием ответила, – и наверняка всю ночь не спала, а потом снова работала… о… Как она теперь?
– Не может встать. Частый пульс. Я думаю, давление, но у меня нет прибора, чтобы измерить.
– Я что-нибудь придумаю. Дальше тянуть нельзя, – пришли мысли о заброшенной шахте, через которую можно их переправить. – Где остальные?
– Кому-то удалось скрыться, сидят в том доме за обвалами. Остальных забрали в тюрьму.
– К ним можно попасть?
– Нет. Или тоже загребут.
– Ну хоть… они живы?
– Я не знаю.
Я тяжко вздохнула. Со стороны нашего селения шел страж, за ним – еще двое. Он держал рупор и громко кричал:
– Граждане Волчьего Ущелья! Повинуясь наставлениям Городского Совета, вам надлежит через час явиться на городскую площадь для заслушивания внутренних реформ… Граждане Волчьего Ущелья! Повинуясь… – они шли военной поступью, двое позади говорившего держали заряженные автоматы.