Киану резко вдавил в кнопку, выключая этот лживый поток двуличных сообщений.
– Противно слушать, – пробурчал он, ерзая на своем сиденье.
Его руки нащупали что-то в заначке, и он извлек пачку сигарет – очевидно, тех самых, что курили Ксан и Гурз. Киану без зазрения совести открыл окно, впуская леденящий поток воздуха, и с воодушевлением надолго затянулся.
– Отвратительно, – зло бросила Орли, ютясь на задворках.
Киану выпустил кольцами дым, наполняя салон удушливым запахом. Я закашлялась. Герд впервые ничего не высказал по этому поводу. Обыкновенно он пресекал подобного рода пристрастия, мотивируя тем, что мы слабаки, которые слишком быстро задыхаются, не в силах пробежать пятьдесят кругов или трижды забрать и спуститься с горы. Его наставления имели смысл; с другой стороны, в нашей жизни удовольствия занимали последние строчки. И это осознание пришло лишь со временем – тогда, когда все это закончилось.
– Дерьмо, – высказался Киану, туша сигарету одними пальцами и выбрасывая окурок за стекло. – Думал, хоть в Метрополь поставляют нормальные сигареты.
Я обратила внимание на его обнаженные ладони, он так нервничал, что успел коснуться в этом салоне всего на свете; у прочих же они были сокрыты перчатками, чтобы нигде не оставить отпечатков.
Он закрыл окно, и я выдохнула, пуская пар теплом тела. От морозного воздуха уши заледенели, но я молчала.
В окнах проносились пейзажи рабочих провинций: Седьмой и Третьей. Едва горы поредели, контрастом уступая место холмистым равнинам, как взору пали картины, видимые в родном Ущелье. Мы двигались на север страны, в самый центр Третьей провинции, где нас ждала неизвестность. То, что говорил Герд накануне вечером, перестало иметь значение правды. Он так много недоговаривал, что беспокоиться на этот счет было бы просто глупо. Наставник вел нас едва ли проездными тропами, лишь изредка касаясь густонаселенной местности. В деревнях царил мрак страха: в безжизненны домах еще теплились человеческие души, до того напуганные происходящим, что боялись лишний раз выйти набрать воды из колодца. Одно село оказалось полностью разрушено, до основания: дымовая завеса висела над зданием, на корме которого каким-то чудом уцелел флаг – правительственное заведение. Руины коснулись центральной его части, все дома в округе почти полностью сравнялись с землей. На тропе, мощеной человеческими стопами многие десятки лет, лежала подстреленная свинья, чуть дальше – собака. Почему-то при виде этих мертвых животных заболела душа, и слезы тяжестью наползли на глаза. Я сдерживала эти порывы, старательно отворачиваясь и глядя в спину Герду, но горечь оттого не исчезала.
Несколько человек, стоящих у покошенного амбара, с ненавистью глянули в нашу сторону, тыча пальцами – для всех мы были приспешниками Метрополя и слугами Правительства. Девочка лет восьми держала на руках белого котенка, крепко прижимая его к себе и огораживая от вездесущей жестокости.
За селом, у леса, раскинулось кладбище. Среди призрачный деревянных крестов, почти полностью сгнивших, сгорбилась сухопарая фигура. Когда она выпрямилась, представилось возможным разглядеть старика. В руках он держал кирку, которой в полсилы долбил несколько задубевшую почву. У ямы лежало тело, завернутое не то в мешок, не то в старую простынь. Кого утратил этот несчастный старик? Кем этот человек был для него? Товарищ юных лет? Верная супруга, что довела его до седых лет? Но нет ничего более отрезвляющего, чем видение немощного старца, отправляющего на вечный покой кого-то близкого по крови. Одинокая старость, влачимая одними лишь воспоминаниями о былом – порой, не самыми лучшими – пожалуй, скверный конец, несущий в себе не больше смысла, чем нелепая смерть от какой-нибудь чертовой болезни. Живем одни и умираем одни. Слишком просто, чтобы понять – слишком сложно, чтобы смириться.
45
Третья провинция – обсерватория Метрополя с неиссякаемыми запасами электроэнергии. Правительство, хоть и почитает землю рабочей, все же выделяет немалые средства для развития данной научной сферы. На дальних холмах, огороженные электрической сеткой, примостились высоковольтные башни и небольшие станции-котельные, работающие на местных жителей и царей столицы.