Наверное, это были бдения уже не ребенка и не девушки, но молодой женщины, осознающей всю несправедливость революционного времени.
В те часы, понуро опустив голову и передвигая ногами, я жалела только саму себя – брошенную, одинокую, дикую. Я не умела управлять чувствами, которые никто еще у меня не отнял, боялась натворить глупостей и вообще боялась всего на свете. Именно поэтому в Метрополь отправили Кару – ее выдержке, умению и смекалке позавидует любой комитетник; именно поэтому мне еще ни разу не поручили важной миссии – мои действия не подчинялись ожиданиям Герда; и именно поэтому я мучилась одиночеством – таким сладким и таким жестоким, – потому что каждый раз убегала от того, кто мог бы сделать мою жизнь немного лучше.
Пока все шагали в полном молчании – даже поодаль друг от друга – я сверлила взглядом спину Киану. Я видела его темные волосы и бледную кожу рук и затылка. Я видела кончики его пальцев – стертые во имя грешной идентификации. Я помню, как вернулась однажды от тетки и услышала сдавленные крики, а потом увидала сквозь щель в двери, как Киану вгрызается зубами в тряпку, чтобы заглушить эти крики, а Герд с помощью какого-то инструмента стирает с подушечек пальцев какие-то жалкие генетические дорожки… А потом в темноте он сидел где-то на заднем дворе с перевязанными руками – на него истратили настоящий белый бинт – и с трудом касался кирки, лопаты или еще какой сельской утвари. Жалкое зрелище. И, вероятно, жестокое; но этой грани мне уже не понять.
А сейчас его высокая фигура шествовала прямо передо мной, и я думала о том, что ему, вероятно, досталось больше всех. Он стал правой рукой Герда, но всегда превосходил нас по всем параметрам. Он быстрее всех бегал, плавал, взбирался на горы, удил рыбу, убивал зверей, точнее метал ножи и проворней попадал пулями в цель, лучше всех дрался… если знал, во имя чего вершит это. Вот оно, главное препятствие: если цель казалась ему недостойной, он отказывался. И ему плевать было на то, что скажет Герд: выгонит ли его, убьет или отправит еще к худшему наставнику. И если я все это время плыла по течению, пытаясь время от времени помогать тетке, сестре и жадно выхватывая полученные слова Кары, то он все это время ради чего-то боролся. Боролся уже давно, еще раньше, чем уехала от нас Кара…
Но когда мы подошли к дому, и все разошлись по своим углам, я одернула его за рукав и спросила то, что зрело во мне с той последней встречи с капитаном:
– Почему ты не сказал, что отвез Кару?
50
Киану повернулся ко мне, как всегда держась немного более прямо, чем это делает любой солдат, и в его глазах плескались отголоски вселенской усталости. Я пожалела о заданном вопросе.
– Как ты узнала? – он протер пальцами глаза, и мы задержались у входа в дом.
Я стала кусать губы.
– Мне сказал капитан… он сказал, что работает с Гердом уже давно. Почему ты не сказал тогда, что отвез ее к капитану? Это он занимался ее внедрением в Метрополь. Мне так важно было знать, что с ней все в порядке…
– Я бы не слишком верил его болтовне, – раздраженно ответил он.
– Я знаю, что это правда. Почему ты злишься?
– Потому что Герд велел мне молчать, и ты это знаешь! Никто до сих пор не знает, кто ее туда доставил и кто устроил, а если что-то и знают, так это глупые догадки. И все правильно: если кого-то из нас схватят комитетники, меньше наболтаем. А ты ведь не хуже меня знаешь, что все это реально.
– Но я же… просила… – произнесла раньше, чем подумала. И сильно об этом пожалела. Нас с ним больше ничего не связывало – по моей милости – и он не обязан был раскрывать мне карты. – Извини… не просила.
– Я не могу его ослушаться. И если он прикажет тебе что-то сделать, ты тоже не ослушаешься. И тогда все мы будем в неведении.
Мы сидели в молчании, снова не понимая друг друга: он – в силу того, что был истинным солдатом, я – потому что поддавалась остаткам чувств. Это было глупо: скала сталкивалась с рекой, лишь причиняя друг другу боль. Но вдруг он выпалил, как на духу: