Он было рассвирепел, пораженный моим позерством, но после того, как сравнила будущее его семьи с моим собственным, заметно охладел.
– А ну пусти меня, – как пьяный, дернулся он. – Девчонка окаянная… – мужчина подхватил его; оба они бубнили себе под нос ругательства; оба лихо припоминали никого иного, как меня.
В лице Вита читалось осуждение; однако на это мне было плевать, мой поступок полностью оправдан обстоятельствами. Довольно быстро мы приблизились к выезду с территории завода, и я вышла вперед, касаясь правой рукой пистолета, спрятанного под курткой. Оглядевшись по сторонам, мы стали выпускать по два-три человека; все они расходились в разные стороны и держались жилых домов. Многим повезло: двери неслышно распахивались, и хозяйки и семьи со слезами на глазах принимали мужей. Иные блукали в закоулках. Когда все окончательно исчезли из виду, мы с Витом подхватили Артура, хоть тот и противился моей помощи, и повели его к нашим домам через соседские сараи.
58
В доме Вита и его семьи царила угнетающая тишина, полная скрытой скорби. Все распрощались с жизнью Артура и смирились с тем, что и им самим недолго осталось. Слабость и болезни стояли в воздухе. Затхлое помещение давно не проветривалось. Дети, в грязных лохмотьях, свернулись калачиками на жесткой постели, и едва вздрагивали в своих младенческих кошмарах. В другом конце хаты лежала Сфорца, стонами и бредом давая понять, как худо ей сейчас. Мы усадили Артура на лаву, он упал грудью на стол, держась за голову. Вит занялся матерью, я налила воды в деревянную кружку и подала отцу семейства.
Уставшая, я села напротив, давая себе легкую передышку, прежде чем помочь Виту.
– Старый живучий черт, – глядя прямо ему в лицо, не удержалась я, пусть и прозвучали эти слова легко, без должной неприязни.
Глаза Артура, немного навыкате, смотрели зло. Он выпил воду и заговорил, точно пьяница.
– Я больше не боюсь! – растягивал он слова. – Я больше их не боюсь! Никого из них, слышишь?
– Да, да, Артур, я это уже слышала. Когда ты помогал Сету вести народ на восстания.
– А знаешь, почему я не боюсь? Это ты знаешь, дрянная девчонка? – ревел он.
– Потому что все, кого ты знал, погибли до того, как вышли из юношеского возраста! – воскликнула я. – И тебе бы туда, старый черт, а не давать рождение семье, а потом бросать ее!
– Нет! – его лицо, покрытое жесткой щетиной с проседью, искривилось в ужасной гримасе. Нижняя губа оттопырена, волосы всколочены, он весь – ненависть, но ненависть давняя, как и начало его жизни. он указал на меня пальцем, дергаясь из стороны в сторону от ломавшей его усталости. – мы ехали к границе Ас-Славии через наше Ущелье. Нас было трое… и стояла темная ночь, а я был за рулем. Мы даже выключили фары, но не успели выехать за пределы Ущелья, как взлетели на воздух. Взлетели на воздух, как чертовы тушки! Ха-ха-ха! Эти комитетники нас хотели поджарить, а я выжил! Я выжил, черт бы их побрал! У меня были переломаны ноги и руки, всю жатву я рыдал от полученных ожогов, но я поднялся с колен! И больше им меня не сломить! Что бы они не делали, я буду восставать и буду их преследовать, потому что я их больше не боюсь!
– Папа… – устало протянул Вит и поставил свои пузырьки с лекарствами на стол. – Армина, воды, пожалуйста.
Я сидела, окоченевшая, и не могла поверить собственным ушам.
– Ты что несешь? Тебе это приснилось!
– Не веришь, дрянная девчонка? Ну поделом! А только мне теперь приписано жить долго – взамен их жизням! Взамен еще двум жизням!
– Папа, пожалуйста… – Вит смочил тряпку в скверно пахнущую жидкость и прижег глубокие царапины.
Артур ругался, на чем свет стоит. Я принесла еще воды и подошла к детям. От наших криков да разборок они проснулись и опасливо зашились в угол, под самым окном. Я попыталась улыбнуться, но это не помогло: они до того оказались пуганы, что остерегались даже малейшего шороха в их сторону.
– Ми, Али, вы замерзли? – широко раскрытые глаза девочки – точь-в-точь отцовские – не смели выпускать меня из виду. Она кивнула. – Есть хотите? – мальчик чуть не изошелся слюной при упоминании пищи. – Сейчас я вам что-нибудь принесу, – продолжала улыбаться.
Дети с надеждой смотрели мне вслед, пока я доставала из подбитого шкафа не то плед, не то простыни; я уже не разбирала, что это было. Неспешно, чтобы не нарушить их душевного равновесия, укутала их и подошла к печи, именуемой кухней. Вся посуда стара и чиста, но на самодельных полках – ни крохи. Кой-где завалялась сушеная крапива, но с ней одной даже супа не сваришь. Пара каштанов и изморенных желудей в миске. В подсобке, где царил лютый холод, нашлась толстая подмерзшая жаба. Собрав эти дары в одну руку, я принялась наскоро что-то стряпать. Отломила лапки жабы, бросила тело в кастрюлю с водой, добавила крапиву; растерла камнями желуди и каштаны в муку, смешала с водой, замесила скудное тесто.