Далеко за выстроенной мусорной ямой – той самой, что мы сооружали вместе с Киану – Натаниэль позаботился о вырытой могиле и деревянном кресте. Из лесу выходила Руни, немного опухшая из-за пролитых слез, она держала в руках еловые ветки вместо цветов. У нас не было ничего. Все, что мы могли для него сделать, это молчать. За всю мою жизнь это были самые дикие, неприкаянные похороны. Я помню, что смотрела на его долговязую стройную фигуру, завернутую в ткань, и думала, отчего многие великие гинут так скоро и так несчастно? И почему мы не можем предать его земле со всеми теми почестями, которые он на самом деле заслужил? Или его душа ничего не стоила?..
Шагали все медленно. Промозглый ветер пробирал до костей, темные тучи день превращали в ночь. Мы окружили могилу, похожую на адову преисподнюю, ибо ее черная пропасть наводила отчаянный ужас. Вытянутое тело, точно призрак, покоилось у этой бездны бездыханно и безгласно. У мертвых нет выбора, живые гнетут собственную нерешительность.
Герд, глядя в могилу, прочел «Отче Наш» – едва слышно, будто стыдился нашей общей веры во Христа – и когда голос его затих, Киану и Натаниэль подняли тело и погрузили в землю.
Орли стояла позади всех, и, душась воздухом, неслышно рыдала. Ее слезы усиливались по мере того, как белая простыня с Ноем исчезали в темных недрах. Накрапывал холодный дождь. Вдруг она сорвалась с места, порывисто закричала:
– Нет! Нет, пожалуйста, не надо! Он ненавидел дождь! Он так любил солнце! Он ни за что не хотел бы быть так похороненным! Герд! – она вцепилась ему в рукав и повисла всем телом. – Герд, умоляю тебя! – она хрипло рычала. – Не надо с ним так! Давай предадим его тело воздуху! Он заслужил это! Он ведь это заслужил! Он отдал жизнь за тебя!..
Ее слова повисли в воздухе, их тяжесть даже ветер не смог унести. Натаниэль схватил Орли за локти и, почти не прилагая усилий, оторвал ее от наставника.
– Орли, Орли, милая, пожалуйста… – я попыталась дотронуться до ее лица, обнять или утешить – сделать то, что обыкновенно делают люди в непреодолимые минуты скорби – но она, точно ошпаренная, с силой оттолкнула меня и исполински закричала. Ее крик стоял в голове, как отчаянная картина зверской жестокости, как если бы ее резали заживо.
Ее голос отдавался в долине эхом. Эхом непереносимого, самого страшного горя, какое только может познать человек. Она кричала, вздымалась, падала и снова кричала. Она упала на колени, касаясь лицом земли. Киану продолжал, будто безучастно, орудовать лопатой и засыпать тело Ноя землей. А эхо ее убитого голоса птицей взмывалось в недра долины и улетало далеко-далеко, больше никогда не возвращаясь, растворяясь в небытие, – пустой, ничего не значащий звук…
– Прекратите это, – подавленно приказал Герд, обращаясь ко всем сразу, – сейчас же.
– Герд, – я глянула на него, силясь разбудить в его сердце сочувствие – бесплодная попытка.
Неприступный, глухой до всего людского, он конфузился, не находил себе места.
Душили слезы. Слезы несправедливости и боли – как если бы вырвали частичку души. Герд ушел, Киану орудовал лопатой; я мигом села рядом с Орли, прижимаясь как можно сильней.
– Орли, Орли, послушай меня… – она перестала рыдать, но сипела, глядя безумными глазами в одну точку. Тело ее раскачивалось, как у умалишенных, и лицо, бледнее простыни, почти посинело от пережитых невзгод.
Дождь накрапывал все сильней, грозясь перерасти в ливень. И вдруг мои губы сами зашевелились.
Пусть бегут неуклюже
Пешеходы по лужам,
А вода по асфальту – рекой.
Натаниэль, по-прежнему крепко держа Орли и тоже прижимая ее клокочущее тело, с надеждой заглянул мне в лицо. Его губы тоже шевелились.
И неясно прохожим
В этот день непогожий,
Почему я веселый такой…
Киану обернулся в нашу сторону – немного сгорбленный: смерть соратника подкосила и его. Лицо решительное, но потерянное. Глаза пусты. Услыхав наши кощунственные попытки дани уважения усопшему, он оказал нерешительную поддержку.
А я играю на гармошке
У прохожих на виду.
К сожаленью День Рожденья
Только раз в году.
Наши приглушенные голоса отданы ветру и дождю. С площадки на нас смотрят Ара и Руни, почти лишилась чувств Орли, руки Натаниэля холодны, как лед, Киану заглядывает мне в лицо. Капли давят почву, и бугор медленно сравнивается с прочей землей. Холод сковал наши кости, души растерзала война. Деревянный крест потемнел, едва заметный у подножия скалы. Пара месяцев – и он сгниет, предавшись пустоте, еще пара лет – и тело Ноя раствориться в земле, никто не вспомнит о существовании сироты, взятого на попечение самого бога, чьи алчные цели привели к погибели. Разве был в его смерти смысл?