Последние несколько дней установилась ясная, очень холодная погода. Середина января, крещенские морозы. Все вокруг застыло и замерло скованное холодом. В неподвижном морозном воздухе стояла звенящая тишина, в которой каждый звук разносился на километры. Застыли и все мои начинания, только винокурня дымила без перерыва. Мороз загнал домой лесорубов, Степан с отцом забросили детали к лесопилке, даже батя в кузню не появлялся. Все сидели по домам, пережидая морозы, бабы пряли пряжу, мужики что-то строгали, мастерили, пили бражку и клепали детей. Молодежь балдела на посиделках, и только я был лишний на этом празднике жизни.
Так дальше продолжаться не могло. Эти несколько недель зимы и снега, вынужденного относительного бездействия, вымотали сильнее, чем стычки и походы. И самое противное, это моя паранойя, постоянно зудящая в голове, что количество непоняток связанных со мной, очень скоро перейдет в качество. И это новое качество мне не понравится.
Такие мысли бродили в моей голове, когда торопил коней на узкой лесной дороге, окруженной застывшими и звенящими от мороза величественными деревьями, и только изредка, доносившийся из леса треск дерева, нарушал монотонный скрип полозьев моих саней. Единственное что не могло не радовать, езды было не больше чем на час, и возможно, я не успею за это время отморозить себе чего-то существенного.
– Здравствовать вам всем! Зерна привез. Покажи Мотря, куда его складывать, а вы, девки, тоже одевайтесь, поможете мне с воза мешки на плечи закидывать.
– Что, сам не возьмешь, бугай здоровый? – Нежно поздоровалась со мной младшая, не подымаясь с лавки.
– И тебе здравствовать, гость нежданный, – недовольно глянув на Ждану, что открывает свой рот без спросу, ответила Мотря. – Зачастил ты к нам. Ну хоть про гостинцы не забываешь, можно и потерпеть пока. Ждана, иди покажи, и на возе поможешь мешки подавать. – Недовольно скривившись, Ждана пошла одеваться. После того как мы вернулись обратно, и меня посадили за стол украшенный небольшим бочоночком, случайно оказавшимся в телеге, был задан закономерный вопрос.
– Ну, давай рассказывай, что за печаль тебя, в этот раз, к нам привела.
Путаясь и сбиваясь на частности, пытался донести до них, что меня тревожит, и чего мне в этой жизни не хватает. Мотря, мои проблемы понимать отказывалась, мол, надо тебе, вот и работай, кроме вас двоих с Богданом, никто в вашу голову не влезет, и вам не поможет. Две другие красавицы сидели с выражением, мы, мол, знаем, но ничего не скажем, пока нас не попросят. Поскольку Мотря этот цирк не замечала, пришлось обратить ее внимание на присутствующих.
– Погоди, Мотря, послушай. Девки твои что-то знают, да говорить не хотят. Любава, та меня видела первый раз, а имя сразу сказала, мол, не Богдан ты, а Владимир. И Ждана поняла, что двое нас в этом теле, хоть и не с чего было.
– Рассказывайте, – коротко приказала Мотря.
– Меня мать не учила, сестру мою старшую учила, пусть земля ей будет пухом, – Любава кивнула в сторону Жданы, – ее спрашивай, ее учили, как вторую душу заманивать.
– То, что я знаю, ему без надобности, – как всегда приветливо буркнула Ждана, но под требовательным взглядом Мотри рассказала немало интересного и поучительного.
Маменька ее покойная была любительница вылавливания неприкаянных душ, и широко применяла этот терапевтический прием в тех случаях, когда уже не было другого выхода. Принцип был правильным, не поможет, ну так не одна душа, а две отойдут, какая разница. Но часто помогало. Видимо будило сие действие скрытые силы организма, он начинал бороться со смертельной болячкой, и довольно успешно. Естественно дальше возникал вопрос, куда девать второе сознание, и что с ним делать. Тут тоже была отработана незамысловатая, но действенная методика, вытекающая из вечного принципа, "Мавр сделал свое дело, мавр может уходить". Хозяину тела предписывалось растворить чужое сознание в своем, а что не растворяется, задвинуть подальше, и не выпускать оттуда ни под каким предлогом. Это, помимо выздоровления, увеличивало физическую силу, реакцию, выносливость, поэтому воины, а в основном такой процедуре подвергались лишь взрослые воины с устоявшейся психикой, оставались такой терапией крайне довольны, и щедро платили.
Но ничего в этом мире не бывает за так, в данном случае, побочными явлениями были проблемы с характером пациента. Он необратимо портился. Нелюдимость, вспыльчивость, повышенная агрессивность, жестокость, кровожадность, лишь некоторые из черт, сразу проявляющиеся после вышеозначенных процедур. Но самое неприятное было не это. Все-таки пациенты, и до того, значительно отличались от ангелов, и вышеперечисленные черты, в их среде недостатками не считались. Хуже всего было то, что со временем, по прошествию нескольких лет, они теряли над собой контроль, и слетали с катушек. Как правило, это бывало в бою с врагами и проходило незамеченным, впасть в боевую ярость и погибнуть, в этом не было ничего необычного. Но когда это происходило в корчме во время попойки, и от их рук гибли товарищи, такое, безусловно, не могло остаться незамеченным. Рано или поздно кто-то обязан был ответить за это, и нетрудно догадаться, почему Ждана осталась сиротой, и была вынуждена скрываться.
Ждана отметила, что мой случай для нее необычен, она и разглядела то меня случайно, хотя, обычно, видит таких как я за километр. Затем они втроем оживленно обсуждали мою ауру, так я понял, поскольку речь шла о разноцветных искрах и свечении разных органов, причем, Мотря утверждала, что свечение Богдана после моего подселения особо не поменялось. Ну и не обошлось без экспериментов. Поскольку бить в хате было некого, все оделись, и смотрели как я в полутьме, при лунном свете, рублю дрова. При этом меня заставляли сознательно прибегать к помощи Богдана, либо рубить одному. Все пришли к выводу, что действия, требующие максимального напряжения, мы с Богданом уже автоматически выполняем синхронно, поэтому Ждана и разглядела нашу сущность, когда мы соперников в корчме мутузили. А мне по наивности казалось, что это я такой крутой. Ну да ладно, как писал поэт, сочтемся славою, ведь мы свои же люди.
О наших с Богданом перспективах на будущее, Ждана говорила осторожно, поскольку мирного сосуществования сознаний, до этого, не наблюдала, тем не менее, в благополучный исход данного эксперимента все равно не верила. Она была убеждена, что природа возьмет свое, и моя человеконенавистническая сущность рано или поздно проявится. Единственный выход для меня в данной ситуации, это уезжать далеко, далеко, где меня никто не знает, там жить, и как только почувствую, что съезжаю с катушек, благородно сложить свою голову в бою, благо найти подходящее сражение, достойное моей головы, в данный исторический период проблем не составит.
Мотря возражала, что все может быть и не так, но возражала без огонька, а ее основные рекомендации очень удачно вписывались в йогу бездействия, хотя про йогов и их учение она, наверняка, ничего не слышала. С ее точки зрения все само устаканится, дай только время, и мы с Богданом всему научимся, так маскироваться будем, родная мать не отличит. А пока, чтоб не дразнить гусей, нужно отпросится у атамана, и уехать подальше, хотя бы до весны, а там уже у всех будут другие заботы, поважнее, чем на меня глядеть, и с Богданом сравнивать. Что там будет через пару лет, то еще поглядеть надо, и от избыточной агрессивности есть действенные средства, так что и бояться нечего. Любава молчала, но когда выговорились ученые ведьмы, взяла слово и она. Не вдаваясь в подробности ожидающих меня неприятностей, она сразу перешла к сути вопроса.
– Я могу ему помочь. Меня, может, особо и не учили, но ты Ждана еще молодая и дурная, а ты Мотря уже старая, как Владимир, поэтому вы тоже ничего понять не можете. Душа у него зачерствела, никого в себя не допускает. Умом он уже понял, что без Богдана не выживет, а что делать не знает.