Даже, судя по ее словам, стоило поверить в то, что нечисть приходит из леса. Так зачем же я углублялся в него? Не лучше ли было посидеть и подождать, пока феи станут танцевать в лунном свете где-нибудь на открытом пространстве. На тех же самых полях. Но только не в чаще.
Как назло я не заметил вокруг никакой живности. Были какие-то быстрые движения в кустах почти неуловимые для глаза, но, подойдя ближе, я не мог обнаружить ни зайца, ни кролика, ни даже норку крота. Странным мне показалось то, что даже уханья сов в ночи не было слышно. Я начал оставлять засечки на деревьях, чтобы не забыть, откуда пришел. Легкие царапинки от кончика стилета застывали на коре в форме белой буквы "В", для меня это значило "здесь проходил Винсент", но стволы будто стонали, получив рану. Иногда мне казалось, что оставленный мной вензель кровоточит. Ведь Клея просила не трогать деревья. Я схватился за голову. Темнота вокруг действовала мне на нервы. Я захотел развести костер, но сложно оказалось найти для него места, еще сложнее собрать хворост в темноте. Я наломал сучьев, нашел в кармане кремень. Вроде бы все было так просто, но огонь никак не хотел загораться. Мне пришлось приложить довольно много усилий. Потом я сидел и грел озябшие руки у огня, но мне все равно было холодно.
Моя обнаженная шпага лежала на земле рядом с костром. Я собирался использовать ее, как вертел, но подходящей дичи не подернулось. Если точнее, то в лесу мне не попалось ни зверей, ни птиц вообще. Я не замечал ни филинов, ни сов, а все еще мечтал о жирной перепелке. Ее нужно было искать ни здесь. Я зря забрел в чащу. И какой черт меня сюда потянул. Склянка гнома почти завибрировала в моем кармане, будто там билось второе сердце. Я сжал ее пальцами и вдруг заметил какое-то движение в круге света от костра. Какое-то существо, будто само выползшее из пламени извивалось на земле яркой оранжевой струей. Разве это не сказочное существо, поймав которое я подобно алхимику смогу производить с его помощью золото из ничего. Нет, должно быть, у меня двоиться в глазах. Я нарочно отвернулся и сразу заметил птицу, севшую на ветку ближайшего ко мне дерева. Никогда в жизни я еще не видел таких птиц. Ее оперение переливалось всеми цветами радуги, иначе ее можно было бы назвать жар-птицей. Я заворожено смотрел на чудесное создания и даже не решался поднять лук. Нельзя стрелять в нечто подобное. Но если бы у меня только была сеть или клетка, чтобы ее поймать. Наконец я заметил в устах лису такую же рыже-золотистую, как вьющаяся у огня саламандра. Она тоже подбиралась к костру и вызывающе смотрела на меня блестящими ярко-изумрудными глазами.
Птица, лиса и саламандра. Я взволнованно схватился за оружие, хотя и знал, что это бесполезно. Мне не хотелось его применять. Они будто окружали меня, подкрадываясь к костру. Три создания, каждое прекрасное по-своему. От них исходило нечто зловещее. На миг я запаниковал, но тут же услышал голос.
- Не тот, - произнес, казалось, сам лес вокруг меня приятным женским голосом. - Но от него исходит нечто подобное. Издалека можно и перепутать.
Я смотрел, но больше не видел ни лисы, ни птицы, ни саламандры. Напротив, возле моего костра стояли три девушки. Если бы только одна, то я подумал бы, что животные принадлежат ей и теперь прячутся за хозяйкой, но девушек было ровно три, как до этого зверей. Три грациозные дамы. Я увлеченно разглядывал каждую из них. Венок из бабочек на голове у одной оказался живым и трепещущим. Десятки крылышек взмахивали, путаясь в ее курчавых золотистых волосах. Это же мотыльки и ночницы, сонно определил я, но среди них встречаются и лимонницы. Такие же бабочки запутались в ее платье, будто сотканном из плотной паутины.
Вокруг шеи второй дамы сияло нечто, подобное ореолу. Приглядевшись можно было определить, что это стоячий воротник, ни фриже и ни жабо, а будто солнце, сотканное из золотых нитей.
Третья дама выглядела особенно хорошенькой, если бы не веснушки, рассыпавшиеся по ее лбу, носу и щекам наподобие золотистой вуали. Со стороны, казалось, что они тоже живые и подвижные, как мелкая моль, облепившая ее кожу. Рыжие волосы почти сливались по цвету с одеждой сильно напоминавшей окраску какого-то ядовитого гриба. А еще гусеница обвивалась вокруг ее лба, как фероньерка.