Он только что побывал в комнате матери и теперь мерил шагами длину своего кабинета, словно в глубокой задумчивости, и, похоже, мысли, которые одолевали его, были мало утешительны. Ким робко постучалась к нему, чувствуя себя так, словно ей предстояло войти в клетку со львом, и, войдя в кабинет, извинилась, что потревожила его в неподходящий момент. Он резко обернулся и взглянул на нее, нетерпеливо и одновременно с удивлением.
- Не понимаю, отчего вас занимают такие пустяки, - сказал он. - Ваше жалованье не имеет никакого значения, как не имеет значения и то, чем вы сейчас занимаетесь. Моя мать больна, серьезно больна, и это единственное, что меня волнует. Если вы находите, что время нестерпимо тянется, то, боюсь, ничем не смогу вам помочь. Поищите сами, чем бы вам заняться или развлечься...
- Но я имела в виду совсем другое! - Ким даже задохнулась от возмущения. - И мне совсем не нужно, чтобы меня развлекали, я просто хотела заняться делом. Мне ненавистно положение, при котором я должна навязывать свое общество... в данном случае навязываться человеку, который платит мне жалованье!
Брови Гидеона Фейбера поползли вверх, выражение лица изменилось. Он замер перед Ким, посмотрев на нее с любопытством.
- Вы в самом деле так прямодушны? - тихо спросил он.
- Надеюсь, - ответила она, чувствуя, как вспыхнуло ее лицо. - Я искренне надеюсь на это.
- И вам здесь не скучно?
- Скучно? - Ким взглянула за окно на террасу с каменными вазами и ступенями, спускавшимися к бархатным лужайкам, за ними вдали виднелись голые деревья, над верхушками которых кружили грачи. Она плотно сцепила пальцы в решительном жесте. - По правде говоря, я с ужасом ждала минуты, когда вы скажете, что в моем присутствии здесь больше нет необходимости, - призналась она или, скорее, выпалила. - Видите ли, я уже начала мечтать, как устроюсь здесь и буду счастлива, и тут вдруг...
- Моя мать повела себя немного неразумно, после чего и заболела?
- Да.
- И это, естественно, положило конец всем мемуарам!
- Разве? - Ее голос выдавал, что она услышала самое худшее, что могло быть. - Значит, вы действительно полагаете...
- Нет, не полагаю, - ответил он резковато, но в то же время вполне любезно. - Думаю, моя мать, если поправится, с удовольствием обрушит на вас все секреты своей молодости, а пока что вам придется успокоить свою совесть обманными заверениями о важности вашей роли в этом доме. Скажите себе, что в вас нуждаются, если не моя мать, то кто-то другой.
Ким снова густо покраснела. Ее голубые глаза ярко блестели.
- А не могла бы я помочь вам, мистер Фейбер? - предложила она. - Разве здесь не найдется какой-нибудь секретарской работы для меня?
С минуту, длившуюся очень долго, он пристально вглядывался в нее, а затем улыбнулся удивительно приятной улыбкой.
- Вот что я скажу, мисс Ловатт, - произнес он. - Моя мать всегда вам рада и готова принимать вас всякий раз, как вам захочется заглянуть в ее комнату. Дежурная сестра не будет возражать.
- О! - воскликнула Ким, почувствовав огромное облегчение и непонятно почему удовольствие. - В самом деле?
- В самом деле. И коль в вашем разговоре самой волнующей темой явится обсуждение, какое она надела платье на свой первый бал и сколько кавалеров сделали ей предложение, прежде чем она наконец решилась выйти замуж за моего отца, тогда доктор, я уверен, не будет против. Вы можете даже предупредить ее, чтобы в будущем она воздерживалась от шампанского и не была такой жадной, когда почувствует запах пирога!
- Обязательно! - заверила его Ким. - Я сделаю все, что вы считаете нужным.
- А вот пирог, определенно, таковым не был, - сухо прокомментировал он.
Мягкие яркие губы Ким слегка дрогнули.
- Все равно, я уверена, ваша мама отлично провела вчерашний вечер, сказала она.
Он пожал плечами. Последовало восклицание:
- Женщины! Никогда их не понять... Даже ту, которая приходится мне матерью!
На столе зазвонил телефон, и Ким хотела было удалиться, но Гидеон Фейбер поднял руку, останавливая ее. Закончив разговор, он положил трубку и обошел вокруг стола, приблизившись к девушке.
- На днях вы упомянули что-то о прогулке на одной из моих лошадей, напомнил он Ким.
Ким посмотрела на него, широко раскрыв глаза.
- Но я сказала это просто так! То есть... мистер Дункан решил, что, возможно, вы согласитесь позволить мне иногда прокатиться.
- В его компании?
- Нет, конечно. - Она снова залилась румянцем. - То есть... в общем, возможно, иногда...
Он расхохотался.
- Дорогая мисс Ловатт, вы прекрасно сознаете, что Дункан столь же восприимчив, как любой, кто встречался на вашем пути, ведь не обратить на вас внимание очень трудно. Я хочу сказать... вы, полагаю, когда-нибудь смотритесь в зеркало? Я недавно узнал от сестры, что моя мать велела ей поставить перед агентством условие, чтобы сюда прислали только "очень привлекательную" молодую женщину, и прислали вас! Так неужели вы еще сомневаетесь в своей внешности?
Ким была совершенно сбита с толку и удивлена, даже не могла поднять на него глаз, чувствуя, к стыду своему, что ее лицо раскраснелось и горит огнем, словно у школьницы, получившей комплимент. К тому же, заговорив, она стала запинаться.
- Какая чепуха! В агентстве работают компетентные люди. Они не прислали бы ту, которая не была бы... не была бы...
- По настоящему красива?
- Прошу вас, мистер Фейбер, - она поймала взгляд серых глаз, сияющих и насмешливых, и отчего-то почувствовала, как у нее перехватило дыхание, словно она взбежала по лестнице. Такого с ней раньше не случалось, к тому же в ногах появилась какая-то слабость. И хотя к двадцати пяти годам у Ким уже было много поклонников, которые приглашали ее на свидания и говорили почти одно и то же, а один как-то раз даже по-настоящему поцеловал ее, никогда она не испытывала такого волнения, как сейчас. Ей было трудно скрыть свое замешательство. - Вы мне льстите, мистер Фейбер, - тихо произнесла Ким, справившись со смущением.
Он заверил, что не стремился ни к чему подобному.
- Я просто считаю, что вы действительно красивы, - произнес Гидеон Фейбер, сделав ударение на последнем слове.
Ким повернулась и, ничего не видя перед собой, направилась к двери, когда почувствовала его ладонь на своем плече.
- Не убегайте! - сказал он. - Если у вас нет другого занятия - вы только что жаловались, что вам нечего делать! - мы пройдем на конюшню и выберем вам лошадь.
Утро довольно теплое, но лучше что-нибудь накинуть. Пойдите переоденьтесь.
Когда Ким вернулась, он ждал ее в холле, одетый в твидовою рабочую куртку, спортивный свитер и слегка потрепанные вельветовые брюки, которые любил надевать, когда проводил утро дома, и Ким подумала, что выглядит он невероятно привлекательно. Она же просто поменяла твидовую юбку на пару хорошо отглаженных брюк и надела короткую курточку, отороченную мехом. С непокрытыми головами они вместе отправились на конюшню.
Пересекая розарий - самый короткий путь до конюшен, - они подошли к каменным ступеням, грозившим раскрошиться, и Гидеон крепко сжал ее руку ниже локтя, чтобы поддержать, если она оступится на шатком камне. Они остановились на секунду, любуясь панорамой розария, и Ким сказала, что летом здесь должно быть чудесно и что вся усадьба Мертон-Холла прекрасно распланирована.
Гидеон, не отпуская ее руки, вопросительно взглянул на нее.
- Значит, насколько я понимаю, вам нравится Мертон-Холл? - спросил он.
Ким вздохнула.
- Я просто влюблена в него, и мне будет очень горько уезжать отсюда.
- Кажется, сегодня утром мы уже решили, что в ближайшее время вам это не грозит.
- Я знаю, но... - Она посмотрела на него, потом отвернулась. - Когда-то мне придется уехать...
- Когда-то - это может быть очень далекое будущее, - заметил он, не сводя глаз с Макензи, который пытался вырыть что-то из-под клумбы, но выговор собаке хозяин делать не собирался. Следить за уроном, причиняемым собаками, входило в обязанности садовников - таково, видимо, было его отношение к происходившему. - Когда я был ребенком, мы любили гадать на вишневых косточках, вот так примерно: "В этом году, в следующем году, когда-нибудь, никогда". Вы так играли в детстве?