Эпилог
Спустя двадцать два года...
«Посвящено моей сестре, такой как я, но совершенно другой... Я верю, ты со всем справишься!»
Никогда бы не подумала, что во мне есть способность быть хорошей женой, любящей матерью. Страх повторить непростую судьбу матери так долго жил во мне, что довериться такому мужчине, как мой муж, было невероятно сложно. Но сейчас, наблюдая, как Ибрагим нежно подхватывает на руки маленькую Эльзу, не могу сдержать счастливой улыбки. Любовь мужа к нашей дочке – это какое-то волшебство. Смотреть на то, как его большие, сильные руки бережно держат нашу девочку, как он шепчет ей что-то на ухо, заставляя ее смеяться – это зрелище наполняет меня такой нежностью, такой благодарностью судьбе, что словами не передать.
Сегодня мы проводили ее в первый класс, и так как она у нас была не велика, ей выпала честь звенеть колокольчиком. Сколько же капризов и слез мы выслушали всей семьей, пока собирали ее на торжественную линейку! В конце концов, даже ее обожающие братья не выдержали натиска детской непосредственности и, утомленные бесконечными уговорами, сбежали из дома, прикрывшись предлогом собственной линейки. Но какая может быть линейка на последнем курсе университета? Кому они рассказывают эти небылицы! Исмаил же просто затворился в своей комнате, отгородившись от всего мира стеной молчания. С ним у меня сложнее всего найти общий язык, последние пять лет он словно живет в своей собственной вселенной. Лишь Ибрагиму удается справляться с бунтарским духом сына, находить ключи к его замкнутому сердцу.
— Мама, сними эти банты! — капризно просит Эльза, спрыгивая с рук отца.
Подхожу к дочке и начинаю освобождать ее голову от плена заколок, распутывать шелковые ленты, стаскивать резинки, удерживающие эти помпезные банты, размером едва ли не с саму голову девочки.
— Что у нас дальше по программе? — спрашивает Ибрагим, обнимая меня за плечи и нежно целуя в шею, пока я прячу все эти девичьи сокровища в сумку.
— Домой! Я больше ни минуты не вынесу эти колготки. Ноги зудят ужасно, а эти туфли… кажется, стерла все ноги, — ворчит Эльза, усердно почесывая ноги сквозь тонкую ткань белых колготок.
— Понял? — смотрю на мужа с улыбкой.
Ибрагим, понимающе кивнув, подхватывает дочь на руки и направляется к парковке. Усадив Эльзу в детское кресло, галантно открывает передо мной дверцу машины.
— Исмаила сегодня не будет на ужине, — сообщает Ибрагим, пока я устраиваюсь в кресле. Неприятная тень омрачает мое лицо.
— Почему? — спрашиваю, когда муж занимает водительское место.
— Любовь моя, он уже большой мальчик. Сказал, постарается успеть хотя бы на чай, — усмехается Ибрагим.
— Ага, большой мальчик! Ведет себя хуже ребенка. Со мной разговаривает сквозь зубы, а то и вовсе огрызается, с братьями вечно на ножах. Ладно хоть с Эльзой держит себя в руках. А я, между прочим, почти девять часов его рожала! — возмущаюсь я.
— Ева, оставь его в покое. Я с ним поговорю, — ставит точку в разговоре Ибрагим.
Нас встретил дом, наполненный дразнящим ароматом жареного мяса и… сюрпризом в виде двух полуобнаженных студентов. Габриэль и Герман, в одних спортивных штанах, с голыми торсами, возникли в дверях. Они приветствовали отца сдержанно, обмениваясь с ним короткими фразами, смысл которых ускользал от меня. Ибрагим,казалось, увлекал их в свой мир, а я, стараясь не допустить и мысли о том, что наши дети могли пойти по темному пути отца, чтобы не поддаться безумию. Сняла Эльзу с кресла и, крепко держа ее за руку, направилась к своим мужчинам.
Эльза была моим зеркальным отражением, разве что глаза унаследовала от отца, да, возможно, и характер. Порой, глядя на нее, я ловила в ней отблески Светланы. Братья души в ней не чаяли, а ее ворчание лишь подстегивало их шутливую любовь и умиление. С Исмаилом у дочери была особая, невидимая связь, и когда его долго не было рядом, в ее душе поселялась тихая грусть, она словно уходила в себя. Исмаил же, напротив, был словно вылеплен по образу отца, но глаза взял мои. Характером он явно не пошел в Ибрагима: спокойный, сосредоточенный, с ранних лет он будто постиг что-то важное в этой жизни, недоступное другим детям, или, возможно, это лишь игра моего воображения. Чем старше он становился, тем труднее мне становилось найти с ним общий язык, он словно все больше уходил в свою раковину, и что послужило тому причиной, я не знаю. Он уважал отца, любил меня, но той близости с семьей, о которой я мечтала, между нами не было. Другое дело – близнецы, мальчики, похожие и непохожие одновременно. Внешне их было не отличить, разве что по оттенку волос. У Габриэля волосы были цвета воронова крыла, отливающие на солнце синевой, а у Германа — темно-русые. И у обоих – завораживающая гетерохромия: правый глаз – карий, левый – светло-голубой. Оба были шутниками, любили проказниччать и кажется с возрастом становилось только хуже.