Макс берет пончик в руки и размазывает по моему лицу. Я от шока открываю глаза, как он посмел.
— Ты поплатишься за это! — говорю я, заставляя его тело сотрясаться от смеха.
— Ага — ухмыляется он.
Смеясь, я сказала:
— Готова поспорить, твои парни не поймут твои пристрастие к сладкому.
Он повалил меня на диван и приземлился сверху, оседлав меня.
— Клянусь богом, я буду щекотать тебя до тех пор, пока не буду уверен, что ты будешь держать свой рот на замке.
Я открыла от удивления рот:
— Ты не сделаешь этого.
Он поднял руки и пошевелил пальцами, будто навострив когти. Я начала смеяться прежде, чем он дотронулся до меня.
— О, боже, пожалуйста, нет! Я боюсь щекотки!
— Тогда скажи мне то, что я хочу услышать.
— Что ты хочешь, чтобы я сказала?
— Парни не так поймут если узнают что я люблю пончики.
Я молчу несколько секунд.
— Знаешь я решила переименовать тебя в телефоне, вместо Макса я напечатаю пончик… АААААААА! — закричала я, потому что его пальцы, опустившись, начали шевелиться в районе моих подмышек. Я так хохотала, что слёзы потекли из моих глаз.
— Хватит! Хватит! Хватит!
Он прекратил щекотать меня.
— Знаешь я передумала, пончика будет мало, пончик с глазурью.
Его пальцы начали свою пытку вновь.
— Хорошо, хорошо. Я никогда никому не скажу, только перестань. Тебя так легко завести, я сказала бы, что сожалею, но это было бы ложью. — сказала я ему на последок, пошевелившись под ним, он уловил намёк, что пора слезть.
Макс встаёт и направляется в комнату Виктора, я иду следом за ним, но только в свою. Он оставляет открытою дверь и я вижу как он направляется к шкафу Виктора, вытаскивая рубашку. Ха, очевидно не только женщины делают это.
— Ты крадешь одежду Виктора? — спрашиваю, поднимая брови.
— Нет. Я краду назад свою рубашку, — говорит он, когда выходит. — Я жду тебя на кухне. Я хочу есть.
— Животное — и не могу сдержать свой смех.
=26=
Виктория
Выйдя из ванны я подошла к зеркалу. Я стянула полотенце с головы, волосы каскадом упали на мои плечи. Виктору, кажется, нравились мои распущенные волосы. Я не любила ходить с распущенными волосами, я считаю это не красиво, лучше когда они убраны, однако стоит признать, он все-таки мужчина и лучше меня знает. Черт, да у него была масса самых разных женщин. И если он считал сексуальной с распущенными волосами, так тому и быть.
Я прошлась расческой по волнистым волосам, разбирая пальцами мелкие кудри. У меня были мягкие, блестящие волосы, рыжие от природы, но не кричащий рыжий. Цвет волос больше напоминал смесь оранжевого и золотого. Ему действительно нравится цвет моих волос?
Я расправила плечи, услышав, как хлопнула дверь. Макс вышел из комнаты. Я развернулась и вышла, закрывая за собой дверь.
Макс стоял в конце коридора возле моей мастерской.
Мысли Максима:
Виктория неожиданно вскрикнула:
— Макс!
Это звучало как предостережение.
Я обернулся. Девушка сильно побледнела.
— Что тебя так расстроило?
Девушка, похоже, была не в состоянии произнести ни слова.
Теперь уже меня всерьез охватило любопытство, потому что я понял — она что-то скрывает от меня.
— А что там, Вик?
Девушка открыла рот, но ни звука не сорвалось с ее губ. Наконец она хрипло выдавила:
— Так мои работы, я рисую. Так не все работы закончены.
Я просто не в силах был устоять, и шагнул к двери, слыша за спиной тихий стон. Но на пороге я замер, потрясенный до глубины души.
Несколько холстов на подрамниках стояли вдоль стен. Я быстро прошел вперед, оглядывая картины. Мне очень понравился портрет ее самой — это была романтичная, нежная картина, светлая, написанная в пастельных тонах.
Я остановился перед натюрмортом с букетом пылающих красных и пурпурных цветов. Эта работа отличалась от портрета, как ночь ото дня. Здесь она использовала драматическую, почти грубую палитру, в натюрморте преобладали красные и очень темные тона, и кисть ударяла по холсту неистово и акцентировано, задний план скрывался в размытой тени.
Я был до глубины души потрясен. Сколько же хранила тайны эта девушка? Все работы ее совсем не походили на обычную салонную живопись, они были куда более сильны, они были прекрасны…
Виктория была способна на дерзость и блеск, на безрассудство и оригинальность, на силу и страсть — и она не должна больше прятать от мира ни себя самое, ни свои картины. Я был более чем уверен в этом.