Одета она была сообразно своему статусу: дорого, но изящно. Насколько это вообще представлялось возможным в рамках текущей, весьма кричащей моды.
С огромным трудом он смог ее вспомнить. Вытащив обрывки воспоминаний откуда-то из глубин памяти прошлого Константина. Тот ведь и сам ее забыл, ибо ему не было никакого дела до дерзкой и язвительной девочки одного из сановников.
Она изменилась.
Она расцвела, превратившись из ребенка в красивую молодую женщину. Которая сейчас очень внимательно на него смотрела. И в глазах ее не читалось ни восторга, ни страха… только любопытство, как эхо подростковой пытливости.
— Возможно, — наконец, произнес Константин, — но отлично вписалось бы в мозаику этой реальности.
— Вы позволите? — спросила она, кивнув на лавочку и не дожидаясь ответа, села с краю, на некотором отдалении от императора. Тетушки же, что ее сопровождали, повинуясь ее жесту, отошли шагов на двадцать пять или даже побольше. Видеть — видели, но не слышали.
— Что вас привело ко мне? — спросил Константин.
— Вы изменились.
— Вы хотели поговорить обо мне? Я удивлен. Мне казалось, что женщинам ближе разговор о них.
— Вот об этом я и говорю. Вы изменились до полной неузнаваемости.
— Память часто врет, — философским тоном заметил Константин.
— Сразу у нескольких человек?
— Вы это пришли мне сказать?
— Нет. — весьма решительно покачала она головой. — Я пришла понять.
— Что же? Если хотите, могу рассказать и доказать теорему Пифагора. Как там было? Пифагоровы штаны на все стороны равны?
Она повернулась к нему, сев вполоборота.
Он нехотя последовал ее примеру, скорее из любопытства. Ему было очень интересно, что эта юная особа собирается делать. Прощупать. Факт. Но как? Она же, выдержав небольшую театральную паузу, произнесла:
— Я пришла понять: кто вы теперь. Ваши слова… на латыни, они совершенно меня смутили. Как и ваш разговор.
— Стихотворение.
— Что?
— Это было стихотворение. — произнес Константин, после чего повторил его, стараясь декламировать нараспев, как в той музыкальной композиции.
— Слова цепляют, но… они не отвечают на вопрос, кем вы стали.
— А вы уверены, что хотите это знать?
— Да, иначе я бы не рискнула к вам прийти.
— Зачем?
— Потому что вы напугали моего отца. Он, конечно, вида не подал и ничего мне не сказал, но я его хорошо знаю. И я никогда не видела его столь же сильно встревоженным.
Анна это произнесла и замолчала, внимательно наблюдая за мимикой собеседника. Слишком топорно, сказывалась определенная неопытность ее в таких делах. Но в целом она делала все правильно — закатывала шар с провокацией и наблюдала, считывая то, что невольно выдает подсознание.
Одна беда — Константин читался плохо.
Очень плохо.
Просто в силу эмоциональной холодности и природного самоконтроля. Поэтому он лишь улыбнулся, словно выдавливая из себя формально-дежурную эмоцию, и выдал, как говорится, базу:
— Он просто привык пугаться. Как и многие здесь. Принимая это как благочестие.
Анна нахмурилась.
— Вы несправедливы!
— Возможно.
— Он не трус!
— А я и не сказал, что он трус, — равнодушно ответил император. — Я сказал, что он уже сдался, умер и сейчас выбирает гроб посимпатичнее и сухой, уютный склеп с как можно более живописным видом.
Она молчала несколько секунд, а затем тихо произнесла:
— А вы — нет.
И это был не вопрос.
Эта юная особа утверждала, причем безапелляционно.
— А я — нет. — подтвердил Константин.
Анна продолжала внимательно всматриваться в его лицо, то ли ища следы сомнений, то ли еще чего-то. И так продолжалось, наверное, минуты две или три.
— Хорош? — устав от этого созерцания поинтересовался император. — Я себе тоже нравлюсь.
— Что? — растерялась девушка.
— Вы еще юны и не знаете, что любой мужчина моего возраста уже совершенно неотразим. Даже если толстый, низенький и совершенно лысый.
Она смешливо фыркнула.
— Вы говорите совсем иначе… Речь стала сложной, умной, острой… в чем-то насмешливой. Смотрите иначе. Ваш взгляд и выражение лица, словно бы от другого человека. Да и вообще раньше вы… — она запнулась, подбирая слова, — старались нравиться.
— А сейчас?
— Мне кажется, что вам все равно. Ваша речь стала острой… слишком острой.
Он усмехнулся шире.
— Анна, милая моя Анна. Мне не все равно. Просто я не хочу быть хорошим.
— Это опасно, — заметила Анна.
— Разумеется.
— Вы это понимаете?
— Прекрасно.