Но сегодня слух был особенный.
Он интриговал.
Слова «суд» и «София» плохо укладывались в головах жителей. Горожане морщились, крестились, но все равно шли. Из любопытства и скуки. Жизнь-то у них отличалась не только бедностью, но и удивительной серостью — никаких ведь развлечений…
Константин не любил толпы.
Не боялся, нет. Именно не любил. В его понимании толпа являлась Хаосом, то есть, первородным злом. Из-за этого он с трудом смотрел на людей, которые с каждой минутой скапливались возле ступенек кафедрального собора. На лице — благочиние, в душе же — острое раздражение…
Императору остро требовались деньги. Ведь они кровь и экономики, и войны. Но деньги любят тишину и порядок. А там, где царит бардак, они не задерживаются. Поэтому Константину пришлось начать с небольшой демонстрации, заодно проводя дополнительный раунд собственной легитимации.
Не явный, но очень важный.
Наказывать самостоятельно он мог, ибо это его право. Но в текущем положении такой шаг мог дать козырь в руки его врагов, которые без всякого сомнения попытались бы вывернуть преступников в позицию мучеников. За веру. И такой ошибки император не мог себе позволить. Именно по этой причине он направился к Святой Софии торжественной процессией с полусотней дворцовой стражи.
Уже приведенной в порядок визуально.
Чистой. Свежей. Ухоженной.
Даже лица у ребят разгладились из-за того, что Константин добился исправного питания для них в столовой без воровства…
— Государь, — спросил подошедший патриарх, и вид он имел очень встревоженный. — Что происходит? Для чего вы нас сюда собрали?
За его спиной стояло два десятка иерарха из обоих лагерей — и униатов, и анти-униатов, что со сдержанным раздражением поглядывали друг на друга.
— Я пришел просить вашего совета, — громогласно произнес Константин. Так, чтобы и иерархи, и толпа услышала. — Я знаю, что в нашей церкви разлад, именно по этой причине мне и пришлось пригласить вас всех. Чтобы выслушать каждого.
Он дал знак, и стражники вывели вперед задержанных.
Воров.
Тех самых воров, которых он выявил во время ревизии.
Тех, что сбежали в первую ночь, пользуясь определенным сочувствием сослуживцев.
Константин сразу не стал предпринимать никаких шагов и, словно бы, забыл про них. А потом, спустя некоторое время, совершил стремительный ночной рейд со своей стражей. Благо, что эти «кадры» не догадались покинуть город и просто старались держаться подальше от дворца, живя спокойной жизнью. Кто-то перебрался к родителям или иным родственникам. Но никто не скрывался и не таился. Оттого ночной визит их всех и застал врасплох.
Опыта бойцам не хватило, а может и мотивации.
Многие сбежали.
Но четверку все же удалось взять. Включая того «дивного» чиновника, которого император «отоварил» ударом ноги в первый день у ворот Влахерн.
— Я обращаюсь к Святой Церкви, — максимально громко произнес Константин, — с просьбой рассудить по делу об осквернении императорского дома.
Священники напряглись.
— Сын мой, я не уверен, что это стоит обсуждать так, — осторожно возразил патриарх.
— Я прошу Святую Церковь рассудить, является ли святотатством, соблазнением верных и несправедливостью против богоустановленного порядка[1] то, что делали эти воры. — проигнорировав возражение, прогудел Константин.
Это была старинная формула, но давно не применяемая… да и вообще — больше символическая, чем практическая. Каждый из иерархов отлично понимал, почему этих людей притащили сюда. И они знали, что императорский дом являлся частью сакрального порядка, из-за чего воровство у него — суть святотатство. Вымогательство взятки же это соблазнение верных, а ложь в документах или ненадлежащее исполнение своих должностных обязанностей, ведущие к голоду людей на службе — несправедливость против богоустановленного порядка.
Император же…
Он специально вывернул обвинение так, чтобы ввести его в юрисдикцию Церкви. Через что переложить всю ответственность за принятие решения на иерархов.
Патриарх замешкался.
Он отлично все понял, но имел шаткое положение, из-за чего растерялся, опасаясь его ухудшить. Однако через несколько секунд его колебаний вперед выступил один из настоятелей анти-униатов. Момент острый и медлить с реакцией означало оправдать воровство со стороны церкви, что влекло необратимые последствия.