В комнате кто-то втянул воздух так громко, будто подавился.
— Кто присутствовал? — спросил эконом.
— Патриарший синклит. Два митрополита. Протопресвитер Софии. Диаконы. Народ. Много народу.
— А Император?
— Лично. Стоял у помоста… словно проситель.
— А обвиняемый? — голос игумена был ровный, но пальцы на посохе побелели.
— Подсудимые. Их было четверо. Привели связанными.
— В чем их обвиняли?
Гонец выучил формулу наизусть, поэтому произнес ее без запинки, будто это молитва:
— В святотатстве за воровство у василевса. В соблазнении верных за вымогательство взятки. В несправедливости против богоустановленного порядка за ложь в документах и ненадлежащее исполнение обязанностей.
По столам прошел шорох, а кто-то невольно уронил четки.
— И все? — тихо спросил книжник.
— Все. Константин озвучил обвинения и попросил Церковь рассудить.
Старый келарь[4] хмыкнул — не смешно, а словно от боли.
— И каким был приговор? — игумен не повысил голос, но по залу это прокатилось как удар.
— Виновных предали временной анафеме — до покаяния и возмещения.
В трапезной на миг стало легче: будто выдохнули все сразу.
И тут гонец добавил:
— Константин сразу после этого сказал, что вне церкви закона нет… и велел их казнить.
— ЧТО⁈
Старец, сидевший у стены, вскочил, стукнув ладонью по столу так, что тот загудел, словно барабан.
— Прямо на Августеоне⁈
— Нет, — покачал головой гонец. — Недалеко от северного притвора Софии. Там, где раньше ставили позорный столб. Их удавили. Быстро. Позволив лишь исповедаться.
— Удавили… — переспросил кто-то, будто не понял слова.
— А народ? — спросил эконом, резко, почти зло.
— Одобрительно гудел.
— Хоть кто-то протестовал?
— Во время суда были редкие выкрики в поддержку, но их затыкали сами же люди. Быстро и, вероятно, жестко.
Эконом вскочил и шагнул вперед — к игумену.
— Это безумие! Он втянул Церковь в кровь! Он сделал нас соучастниками!
— Разве Церковь могла уклониться? — сухо спросил другой старец. — Отказ привел бы к тому, что город стал болтать, будто бы «Церковь покрывает воров». Вы хотите, чтобы толпа пришла не к Софии, а сюда?
— Не уклониться! Нет! Но и не дать пустить под нож! — выплюнул первый старец. — Они могли затянуть. Могли увезти в синод. Могли…
— Могли стать теми, кто оправдал святотатство. — спокойно сказал книжник, не поднимая глаз. — На площади. При открытых дверях.
Трапезная загудела.
— Тихо, — игумен поднял руку и шум словно осекся.
Он чуть выждал и спросил у гонца:
— Что сказал Константин после?
— Он выкрикнул… чтобы слышали все. Что вымогательство — соблазнение верных. Что воровство у василевса — святотатство. Что служебный обман, ведущий к ущербу — несправедливость против богоустановленного порядка.
В трапезной что-то упал — то ли четки, то ли деревянная ложка, то ли еще что, неважно. Главное другое: формула прозвучала просто оглушительно.
— Он это сказал на площади? — осторожно спросил эконом, словно бы опасаясь ответа.
— На площади. И… — гонец замялся. — Потом спешился и поклонился иерархам. Низко. С почтением. Но странно. Он сгибался лишь в поясе, спина же оставалась прямой. Никогда такого не видел.
— Он их унизил, — тихо сказал книжник. — И в то же время прикрыл.
— Нет, — процедил первый старец. — Он их запер… заковал… замуровал. Теперь любой, кто выступит против — окажется защитником святотатства.
И снова стало закипать. Из-за чего игумен постучал посохом о каменный пол.
— Не шумите!
Потом повернул голову к эконому:
— Если в городе решат, что Афон «за воров» — это будет конец нашему слову. Если подумают, что Афон «за казни» — конец нашей чистоте.
— Так что делать? — нервно спросил келарь.
Секунда тишины.
— Делать то, что он от нас добивается, — сказал старец у стены неожиданно спокойно. — Молчать.
Первый старец взвился.
— Молчать⁈ Когда творится такое!
— Тише! Тише! — повысил голос игумен. — Не нужно спешить. Нужно во всем разобраться.
— Нужно послать слово в город, — не унимался первый старец. — Церковь не благословляла кровь.
— И кто его понесет? — грустно усмехнувшись спросил книжник. — Как это будет звучать для толпы? Что «Церковь не с вами?» Его же растерзают те же, кто вчера одобрительно гудел. А мы… мы потеряем всякое на них влияние.
— Мы не будем так поступать, — повысив голос, произнес игумен.
— А император? — спросил эконом.