— А знаете, в чем наша беда? — несколько нервно произнес Нотарас. — Мы все боимся, что император присвоит наш успех и будет командовать, оттеснив нас от дела.
— А разве нет? — насторожился «перстень».
— У императора нет денег для того, чтобы провернуть это самостоятельно. Поэтому я предлагаю нам это сделать без его участия. Самим.
— А ему что?
— Это уже Деметриос решит, — кивнул он на Метохитеса. — Сколько мы выделим ему налогами и пошлинами?
Эпарх холодно улыбнулся.
«Перстень» тоже улыбнулся, но иначе. Как человек, которому вернули чувство контроля.
— Вот это уже разговор, — произнес он, потирая руки.
Но ничего не вышло.
Убрав императора из формулы, они так и не смогли решить — кому и сколько платить, кому и чем заниматься. Даже хуже того. Добавились новые споры — за номинальное первенство.
Они несколько раз останавливались.
Пытались начать с самого начала, меняя подходы и формулировки. Предлагали разные схемы, возвращались к уже сказанному, спорили о деталях. Но разговор снова и снова скатывался в пустую и вязкую ругань — без настоящего накала, без решимости, просто чтобы не молчать.
Так, до глухого вечера и просидели, не добившись ничего. Не потому, что не понимали, что делать, а потому что каждый раз находилась причина отложить решение еще на чуть-чуть.
Расходились они без злости и без особого разочарования. Скорее с ощущением, что разговор был полезным и что в целом все друг друга поняли. Завтра, говорили они, можно будет вернуться к этому снова. Уже спокойнее. Уже предметнее.
В конце концов, время пока терпит…
[1] На самом деле Константин использует смешанный метод мышления, то есть, опираясь на модели выдвигает гипотезы, которые проверяет методами индукции. Но так как в базе лежит дедукция, то и метод назван дедуктивным, хотя корректнее его назвать дедуктивно-абдуктивным.
[2] «Императорский дворец наполовину в руинах» Педро Тафура 1437–1438 о дворце Влахерны.
[3] Плинфа — это разновидность кирпича, популярного в Античности и Средневековье. Представлял собой толстую керамическую плитку.
Часть 1
Глава 7
1449, апрель, 25. Константинополь
Эта лавка стояла в стороне от больших улиц — там, где Город уже не пытался что-то из себя корчить, а просто жил: скупо, осторожно, не веря ни в завтра, ни в сытный прием пищи. Мало у кого были деньги, чтобы полноценно оплачивать работу ремесленника. Из-за этого заказы были редкими и дешевыми, едва позволяя ему сводить концы с концами.
Внутри пахло кожей, клеем и дымом.
А на низком столике у входа лежали шило, моток нитей, маленький нож и несколько кусков раскроенной кожи. Рядом же, у дверей, сев на самый свет, согнувшись, трудился сапожник. Он работал молча, с печатью грусти на лице.
Приближались шаги. Знакомые.
Сапожник быстро стрельнул глазами, «срисовывая» у дверей булочника, и тут же вернулся к своей работе. Не того, что печет, а того, что торгует в разнос.
— Ты хлеба принес?
— Принес. Как ты и просил.
— И опять недовес?
— Он у всех сейчас, — развел руками булочник.
Сапожник фыркнул.
Торговец хлебом оглянулся на улицу, ставя на землю свою корзину. Не потому, что боялся стражи. Нет. Стражи в этих местах не бывало. Здесь боялись соседей.
— Слышал, что опять говорят? — спросил булочник, понижая голос.
— Про кого? — сапожник с усилием потянул нить, затягивая шов. — У нас постоянно про всех болтают. Даже если человек умер — все равно кости моют, стараясь натереть языками до блеска.
Булочник усмехнулся.
Улыбка была кривой, как у человека, который все время держит лицо так, будто ему смешно, чтобы никто не понял, что ему страшно.
— Про императора, — тихо, как заговорщик произнес он.
Сапожник, наконец, поднял голову. Глаза его были усталые и внимательные.
— А про него и молчать невозможно. Он… — сапожник поискал слово, ткнул шилом в воздух, будто вылавливая его. — Он странный.
— Странный, — охотно подхватил булочник, несколько раз кивнув. — Не как прежние. Не как брат его. И не как те, что ходят с печатями.
Сапожник снова склонился к башмаку заметив:
— Прежние хоть привычные были. Как плесень: знаешь, где она. Уберешь — вылезет снова. А этот… улыбнется — страшно и холодно. Помнишь там, у порта? Вот то-то же. Если же молчит — будто тебя оценивает.
— Говорят, он любит, когда его боятся. — произнес булочник.