— Говорят, он не любит, когда его не боятся, — поправил сапожник. — Это разное. Тот, кто любит страх, на самом деле хочет почтения и ласки всякой. А этот… этот как остро отточенный нож, что лежит на столе. Вроде лежит спокойно, а ты все равно за лезвие хвататься не хочешь.
Булочник вздохнул.
— А знаешь, что меня больше всего пугает?
— Что?
— Он будто не наш. Не отсюда.
— Опять вчера пил? — устало спросил сапожник.
— Нет. Чего ты? Я о другом. Он… словно бы знает, чем все кончится.
— Если бы знал, сбежал бы. Кто знает — тот не остается. — Сапожник хмыкнул.
— А он остался.
— Значит, не знает, — упрямо сказал сапожник. — Или слишком гордый.
Булочник промолчал. Потом тихо добавил:
— Или ему все равно.
Сапожник дернул нить и отрезал ее коротко, зло.
— Никому не все равно. Даже мертвому неприятно, когда его могилу разоряют.
— Раньше, — сказал булочник, — хоть понятно было: сегодня хуже, завтра еще хуже, потом — конец. А теперь… как будто что-то шевельнулось.
Сапожник оскалился:
— Что у тебя там шевельнулось? Впрочем, не говори, старый охальник.
— Да ну тебя! Я же серьезно!
— Серьезно? Так, мухи тоже шевелятся над падалью. Это не значит, что она оживет.
Булочник хотел возразить — но не нашел слов. Он просто достал из корзины две лепешки, протянул сапожнику и сказал:
— Я просил одну, — возразил сапожник.
— Вторая от меня подарок. Поешь. На тебе совсем лица нет. Словно тебе конец пришел совсем.
Сапожник взял лепешки. Посмотрел на них так, как смотрят на вещь, от которой слишком мало пользы и слишком много унижения.
— Конец, — глухо повторил он. — Скорее бы.
— Не теряй надежды.
— Во что? — с горечью переспросил сапожник.
— Хотя бы в наши разговоры. С кем я еще стану обсуждать все эти глупости?
Город умирал, распадаясь, словно изъедаемый тленом заживо. Но порт был той его частью, которая цеплялась за будущее. Хрипел, кашлял, ругался и всячески отказывался залезать в могилу. Даже несмотря на то, что регулярно получал лопатой по голове.
На причале двое грузчиков сидели на перевернутом коробе. Перед ними — бочка, на бочке две большие кружки с дешевым вином, разбавленным водой, и куски соленой рыбы. Они жевали медленно и без всякого удовольствия. Есть хотелось — голод он не тетка, но эта рыба с самым дешевым пойлом давно их достала. Вот и давились через силу.
— Слышал? — спросил левый, такой широкий с руками, как дубовые ветви. — Болтают, будто у нашего императора глаза светятся.
Второй, худой и жилистый, сплюнул, вытер рукавом губы и недовольно заметил:
— У тебя тоже светятся, когда с похмелья в темноте на стену смотришь.
— Не-не, — упрямо сказал толстый. — Эти морячки из Генуи промеж себя болтали. Я же их язык разумею, хоть и помалкиваю. Те, что его привезли. Они сказывали, будто Его будто падучая взяла. Он упал, дергался. А глаза — как у кота в подвале.
Второй зажал рыбу зубами и, не отпуская, пробормотал:
— Моряки. Они тебе и про русалок[1] расскажут, если им налить.
— Так, им и налили. Я потом за ними приглядывал. И слышал, как они по пьяни болтали об этом же. И не один, а сразу трое. И складно так. Неужто все трое сговорились врать одинаково?
— Слышал, как пьяные моряки поймали русалку, а на утро, протрезвев, поняли, что это тунец и им всем стало очень стыдно?
— Ха! — хохотнул крепкий грузчик. — Не только слышал, но и видел таких.
— Вот и вся правда. Здесь так же.
Первый засмеялся, но смех вышел короткий и нервный.
— Ладно. Пусть не светятся. Пусть просто байки. Но вот что скажу: с тех пор как он приехал, в городе что-то… меняется.
— Меняется, — согласился второй. — Слухи новые. Лица у людей другие. Вон, вчера один купец из Галаты смотрел на нас так, будто мы ему должны.
— А ты должен?
— Я всем должен, — ответил жилистый. — Даже Богу должен. Но Бог хотя бы молчит. Этот, кстати, тоже молчал. Очень хотел что-то сказать, но молчал и оглядывался.
Крепкий потер подбородок.
И они замолчали, глядя, как по воде лениво плывет мусор, как вдали качается лодка, как на другой стороне, у итальянских кварталов, мелькают паруса.
— А если он и правда… — осторожно произнес крепкий, после долгой паузы, во время которой он только и слышал, как жилистый жевал эту мерзкую, чуть подтухшую слабосоленую рыбу.
— Кто?
— Император.
— И что император?
— Ну… как что? Не просто человек, говорю.
Второй пожал плечами.
— Так и что такого? Император же. С чего ему быть простым?