Анна глянула на отца через плечо:
— А почему ты думаешь, что у него нет денег?
— Потому что у Деметриоса в руках все его доходы. И только от него зависит, что он получает и с чего живет.
— Он нашел тайник Алексея Ангела, отец. У него есть деньги.
— Что⁈ — опешил Нотарас.
— Ты даже не представляешь, против кого затеял опасную игру. Неужели ты ничего не понял из того стихотворения, которое по твоему приказу донесли на Афон? Неужели ты не слышал, что о нем говорят в порту?
Лукас не ответил. Он не знал, что дочь об этом узнала.
Анна же усмехнулась и вышла.
Лукас остался один среди бумаг. И тишина дома вдруг стала тяжелой, давящей, словно это и не дом вовсе, а склеп.
Он не двигался и напряженно думал.
В уме он уже раскладывал людей на две кучки: тех, кто успеет переобуться, и тех, кого переедут.
А слухи…
Слухи порой убивают быстрее меча.
Лукас знал это лучше многих — и потому никогда не позволял слухам жить без хозяина.
Теперь хозяина нужно было назначить. Грамотно. Хотя бы для того, чтобы обезопасить себя от этой хладнокровной, зубастой твари. Если верить портовым легендам…
— Кто бы мог подумать? — покачал он головой. — Silentium ethasta[2]…
[1] Русалки в современном понимании (женщина с хвостом рыбы) вошли в морской фольклор в XIV-XV веках. И в Средиземном море тоже.
[2] Silentium et hasta (лат.) — Тишина и копье, как образ «смертельно опасные удары в тишине».
Часть 1
Глава 8
1449, май, 3. Константинополь
Тихо жужжали комары.
А легкий ветерок, который дул с Золотого Рога, был теплым, нежным, но чуть-чуть пованивал каким-то тленом. Видимо, опять что-то затухло на берегу залива.
Константин лежал на спине и глядел в темноту потолка.
Окно было открыто настежь, из-за чего до него доносились звуки, которыми жил этот дворцовый комплекс. Громко сказано, конечно. Комплекс. Так — несколько сооружений, набранных как бусы на нитку вдоль стены.
Смешно и больно.
Вроде дворец, а на деле он был вынужден размещаться даже хуже, чем некоторые городские богачи, живущие в своих просторных особняках.
Анна лежала рядом.
Обнаженная, чуть прикрытая тонкой шелковой простыней. И выглядела она в свете луны просто бесподобно. Во всяком случае, на его вкус.
Сегодня она осталась.
Сама.
Намеренно.
И он… он не жалел, что было странно… очень странно.
Обычно у Константина вызывало раздражение все, что он не контролировал и что выходило за рамки расчета. Но сейчас всего этого не наблюдалось. На душе было тихо и спокойно, а в голове ощущение правильности, что ли.
Отношения с этой девушкой зашли дальше, чем ему хотелось бы.
Он подставился и создал сам себе опасную уязвимость.
И все же — он не сожалел ни о чем…
Анна пошевелилась.
Потянулась и невольно коснулась рукой его тела. Чуть вздрогнула, явно с непривычки, ибо он был у нее первым. И она попросту не привыкла спать с кем-то рядом. Так что эмоции выдернули ее из сна, и она села на постель рядом, словно бы красуясь в лунном свете.
— Ты не спишь. — тихо произнесла она, глядя на императора.
— Сплю, — ответил он. — Просто с открытыми глазами. Так легче.
Она чуть хмыкнула — нервно, но без злости.
— Лжешь. Но красиво.
— Лгу. — охотно согласился он. — Зато от чистого сердца.
— Странные у тебя порой шутки, — мягко произнесла она, смешливо хмыкнув и проведя пальцем по его груди.
— Повторим? — спросил Константин, приподнимаясь на локте.
— Я не хочу, чтобы ты подумал… — начала она и остановилась, прильнув к нему, прижимая обнаженным тело.
— Я заметил. Думать стало сложно.
Она медленно вдохнула.
— В городе ищут тех, кто видел тебя… не только у Софии. Это ты и так знаешь. Но теперь… теперь ищут тех, кто слышал, о чем ты говорил с дельцами. Про шелк.
Константин промолчал.
Анна же продолжила: осторожно, словно ступая по тонкому льду:
— Они считают, что ты… слишком быстро берешься за дела. Что ты просишь помощи, но делаешь это без уважения и не понимаешь их. И это пугает. Но не бедняков. Тех страшит голод. Твои поступки страшат тех, кто привык жить в тумане.
— И кто именно? — спросил он.
— Их много, — ответила Анна. — И их можно называть по-разному. Это те люди, которых никто никогда не трогает. И которые привыкли, что закон — это для других. Ты же на площади у Святой Софии распространил новые правила и на них тоже. Особенно после того, как ты по наветам ремесленников и грузчиков осудил и казнил за взятки еще трех человек.