Последние недели он наводил особую суету и порой оставался ночевать в гостях. Вот и не уследил за дочкой. Был бы бдителен и не допустил бы… не попустил…
— Хотя кого я обманываю? — прошептал он себе под нос.
Попытался встать, но вновь сел в кресло, ощущая, будто на его плечи навалился огромный камень. Да такой, что ноги не держали. Или это вино? Сколько он уже выпил? Впрочем, когда он считал?
Собравшись с силами, он все же встал.
Дошел до двери.
И вывалившись в соседнее помещение, с удивлением уставился на уставшего, сонного слугу. Старого. Что с юности Лукаса служит их семье. Тот и сейчас бдел тревогу хозяина, невзирая на годы и здоровье. А мог бы и уйти… мог… Нотарас уже давно не просил и не приказывал ему такого. Просто из уважения к верности и исполнительности.
— Анна у себя? — тихо спросил мегадука.
— Должна быть у себя, господин. — осторожно ответил слуга, внимательно глядя ему прямо в глаза. Без вызова, но открыто. Он давно уже никого и ничего не боялся. Годы сказывались.
— Сегодня снова ходила к нему?
— Почти каждый день ходит.
— Ночевала?
— Один раз. — очень тихо, почти беззвучно ответил старый слуга.
Лукас кивнул. С каким-то особым чувством обреченности. И это кивок был хуже любого крика.
— Позови ее.
— Ночь же.
— Сейчас же! — с нажимом процедил Нотарас. — И распорядись принести еще вина…
Через четверть часа послышались легкие шаги. А потом Анна вошла в комнату.
Уверенно.
Аккуратно одета. Волосы убраны. Лицо спокойное.
Слишком спокойное.
Это спокойствие Лукас ненавидел больше всего. Оно означало: она решила… все решила.
— Отец, — произнесла она и слегка наклонила голову.
— Не играй со мной в благочестие, — глухо буркнул Лукас.
— Для чего ты позвал меня в столь поздний час? Завершить старую партию в шахматы? — чуть выгнув бровь, спросила она, подпустив толику язвительности и насмешливости в тон.
У Лукаса нервно дернулась щека.
Секунда.
Третья.
И он словно бы, собрав себя в кулак, процедил:
— Ты была с ним.
Это не было вопросом. Это было приговором.
— Да, — ответила Анна.
Тихо.
Прямо.
Без оправданий.
Отчего Лукас вздрогнул всем телом, словно ему в лицо плеснули кипятком. Даже руки вскинул и невольно ощупал кожу. А потом, остро поглядев на нее, прошипел:
— Ты понимаешь, что ты натворила?
— Понимаю.
— Понимаешь⁈ — заорал он срываясь.
— Отец, вы пьяны, вам нужно поспать.
— МНЕ⁈ Ты положила голову нашей семьи на плаху! Ты дала им повод! Ты! Ты! Ты! — Лукаса словно заело от переполняющих его эмоций.
Анна чуть вздрогнула, но не отступила.
— Повод? Нет. Я никому ничего не давала, отец. — процедила она.
— Ты дала ему себя! — выкрикнул Лукас, и от этого слова ему стало почти физически мерзко. — Ты думаешь, что это просто похоть⁈ Ты думаешь, что это — «любовь»? Ты вообще понимаешь, где мы живем⁈
Анна выдержала паузу. И сказала тихо:
— Я живу в городе, который ты давно похоронил и с радостью устроился пировать на его могиле, время от времени поправляя покосившееся надгробие.
Лукас замер.
У него даже дыхание сбилось от таких слов. Ее дерзость выходила за все разумные пределы. Она… она говорила так, словно чувствовала себя по статусу выше.
— Что ты сказала? — прошептал он.
— Ты давно похоронил Константинополь, отец. И нас вместе с ним.
Лукас медленно, очень медленно побледнел.
— Это он тебе сказал? — с какой-то робкой надеждой в голосе спросил мегадука.
— Нет, — ответила Анна. — Это я вижу сама. И уже много лет.
— Ты лжешь! Ты повторяешь его слова! Его… холодные, умные слова! — Лукас почти задыхался. — Ты была у него, ты слушала его, ты… ты впитываешь его мысли и растворяешься в них! И теперь ты пришла читать мне проповедь⁈
Анна сжала пальцы. Потом по лицу скользнула холодная, злая усмешка. На мгновение. И она, скривившись, словно от отвращения, спросила:
— Ты настолько боишься услышать правду?
— Правду⁈ — выкрикнул Лукас и, схватившись за сердце, рухнул обратно в кресло. У него в ушах гудело, а в груди все ходило ходуном. Да и дышать стало тяжело.
— Как мать преставилась из тебя словно кости вынули. Ты словно отправился следом за ней. Мысленно. В своих грезах. — произнесла Анна, холодно глядя на него.
— Что ты несешь⁈ Неблагодарная…
— Ты своими руками в могилу сводишь и себя, и меня, и весь город.
— Дура… какая же ты дура… — покачал он головой. — Баба! Ты ведь ему все рассказала! Все!
Анна усмехнулась, а потом даже хохотнула.