— Тебе смешно⁈ — ахнул он.
— Отец он уже знает о городе больше, чем ты или я. Во всяком случае о той его части, которая его интересует. И понимает гораздо больше, чем ты думаешь.
— Он понимает… — Лукас скривился. — Да что он понимает⁈ Мы тут все сдохнем из-за него!
Анна вдруг подняла подбородок.
— Нет, отец.
— Что «нет»?
— Если мы и можем, где найти спасение, то только его промыслами. Ты даже не представляешь, что это за человек.
— В тебе говорит любовь… — возразил Лукас и отпил вина прямо из кувшинчика.
— Отец, не мешай ему. Не надо. — произнесла она удивительно холодно и отстраненно, отчего Нотарс чуть не подавился, делая очередной глоток «живительной влаги».
Закашлялся.
Прослезился.
А потом сурово глянув на нее, прорычал:
— Ты смеешь мне указывать⁈
— Я смею давать тебе совет.
— Засунь его знаешь куда этот свой совет! Яйца курицу не учат!
— Яйца? — усмехнулась Анна, а потом холодно добавила: — Если ты хочешь сдохнуть — иди и сдохни, раз тебе так уж хочется. Зачем ты в могилу тащишь всех нас?
Насупившись, Лукас уставился на нее.
Он пытался подобрать слова, но алкоголь и возмущение совершенно спутали сознание. Но ненадолго. Он справился…
— Ты думаешь, что он спасет Город⁈ — заорал Нотарас. — Ты думаешь, что один человек может переломить судьбу⁈ Ты думаешь, что ты своим телом покупаешь чудо⁈
Анна побледнела, но взгляд не отвела.
— Не смей говорить так, отец. — процедила она.
— А то что? — скривился он. — Ты принесла в мой дом позор! И опасность! Великую опасность!
Анна сделала шаг вперед и, посмотрев на него с жалостью и презрением, произнесла:
— Хотя бы себе не ври.
Лукас замер, отчетливо поняв: это тупик.
Она уже не его. А значит, изначальный план по манипуляции Константином через дочку пошел прахом. Впрочем, чего-то подобного он и ожидал.
— Хорошо, — сказал мегадука неожиданно ровно.
Анна напряглась.
Это «хорошо» было страшнее крика.
— Ты больна, Анна.
Она моргнула.
— Что?
— Ты больна, — повторил Лукас с нажимом. — Я это хорошо вижу. Лицо бледное. Глаза блестят. Голос… слабый. — он говорил, и с каждым словом в нем возвращалась привычная, чиновничья холодность. — Ты подцепила какую-то прилипчивую болячку. В городе сейчас всякое ходит.
Анна посмотрела на него с неверием.
— Ты… ты запираешь меня?
— Что ты? Нет. Я забочусь о тебе, — елейным голосом ответил Лукас. — Ты останешься дома. Под присмотром. С тетками. Никаких прогулок. Никаких визитов. Только в церковь по воскресеньям, но лишь со мной и в ближайшую.
— Отец…
— И никаких писем, — добавил Лукас.
Анна резко вдохнула.
— Это тюрьма.
— Это дом, — ответил Лукас. — Мой дом. И в нем действуют мои правила.
Анна сжала губы, но мгновение спустя взяла себя в руки и ровным тоном спросила:
— Ты думаешь, что это поможет?
— Да. Это поможет семье. — сухо сказал Лукас. — Я тебя больше не задерживаю. Ступай.
Она сдержанно ему поклонилась и молча вышла. Мегадука вышел следом и тихо начал отдавать приказы. Его девочка явно закусила удила и может начудить. Но ничего, он справится… не впервой…
Константин тем временем совершал вояж по городу.
Он решил поработать от земли и от людей. Что требовало «светить лицом» или, как позже стали говорить, «демонстрировать флаг». Ну и «ходить по земле», вникая в проблемы простых людей, заодно выискивая окна возможностей.
Два десятка стражей дворца в чистом и исправном платье, да он в латах. Вот и весь кортеж.
Скудно.
Однако все равно — контрастно.
И что куда важнее — значимо. Ибо этот отряд перемещался по всему городу совершенно рандомно и непредсказуемо для местных. Через что начинал становиться фактором порядка и безопасности на улицах, который связывали непосредственно с императором. Ведь эпарх крепко экономил на этом вопросе, из-за чего большая часть Константинополя уже давно принадлежала сама себе.
Плюс?
Конечно, плюс.
Ухватившись за хвост популизма, его никак нельзя было отпускать и пропадать из поля зрения толпы, позволять ей его не забывать и не переставать обсуждать. Любовь «народных масс» — штука переменчивая…
Очередная улица.
Узкая. Тесная. Грязная. За чистотой в городе годами никто толком и не следил. Кроме отдельных «островков», все остальное расчищали люди сами… если им это требовалось, конечно. Так что порой приходилось пробираться словно зимой сквозь «сугробы».
Двигались, значит.