Решение?
Решение. Но есть нюанс — выигрывая город, он полностью уничтожит свою репутацию и легитимацию в глазах ключевых игроков Востока. Для османов он станет марионеткой Папы. Для православных — униатом и предателем веры. Ну и так далее. Иными словами — тактически верный шаг и вполне очевидный шаг вел к стратегическому поражению. Почему? Так удержать город в настолько враждебной среде будет попросту нереально. Просто из-за распада тылов. У него земля станет гореть под ногами. Нет. Здесь требовалось иначе… по-византийски всю эту свару растаскивать…
Константин толкнул створку двери и вошел в храм.
Внутри было гулко и сумрачно. Свет пробивался только через редкие окна, да лился из немногочисленных свечей да лампадок. Из-за чего создавалась такая атмосфера своеобразного нуара.
Он прошел в центр главного зала.
Закрыл глаза.
И начал слушать. Но не столько окружающее пространство, сколько себя. Пытаясь поймать отклик в душе. Духовник ему все уши прожужжал про индивидуальный мистический опыт, умную молитву и прочее.
Минута.
И ничего.
Только гулкая пустота, да пыль, что лезла в нос.
Редкие посетители постарались не отсвечивать и, приметив императора, спешно удалялись. Тихо. Служки же и в обычное время не привлекали к себе внимания. Все, что он мог услышать, это шаги. Тихие-тихие. И отдельные отголоски шепотков. Что вкупе создавало удивительно мистическую атмосферу, словно он в какой-нибудь компьютерной игре зашел в помещение, полное призраков.
Немного постояв, Константин прошел вперед и остановился недалеко от закрытых алтарных ворот. Перекрестился, поддавшись скорее рефлексу, который исходил от старого владельца тела. И… он испытал какую-то непреодолимую тягу что-то сказать.
Был ли он верующим?
Сложно сказать. Он всегда держался в стороне от этого вопроса и просто занимался делами, полагаясь только на себя. А тут… не то чтобы вдруг поверил. Нет. Просто возникло желание что-то сказать. Не столько для Него, сколько для себя. Все-таки ситуация, которую он пытался переломить, выглядела отчаянной…
Но вот те раз — в кой-то век собрался помолиться, а в голове его всплывали только пафосные фразы из разных песен в духе «дай мне меч, дай мне ярость» и так далее. Глупо? Возможно. Но почему именно сейчас они начали вспоминаться?
И тут он услышал шаги. В этот раз отчетливые и частые, словно кто-то семенит, быстро приближаясь. И когда этот человек уже почти подошли, император, не оборачиваясь, произнес:
— Я думал, что вы будете меня встречать у входа.
— Мне не сообщили, — неловко оправдался патриарх, а потом, словно спохватившись, заговорил: — Государь, я рад, что вы пришли. В городе ходит столько слухов… тревожных слухов.
Константин повернулся и вполне доброжелательно поглядел на Григория, а потом произнес:
— Вы выглядите так, будто вам изменяет собственная армия.
— Точнее и не выразиться, — скривился он. — Мои распоряжения игнорируются. Пресвитеры тянут время. Диаконы «теряют» циркуляры. И прочая, прочая, прочая. Хуже того — клир отказывается служить по униатскому чину, даже тот, что вроде как на словах за него. Они ссылаются на «неясность канона», «отсутствие воли народа», «страх соблазна» и много еще чего. А на деле — они ждут.
— Чего же? — поинтересовался Константин.
— Османов, — почти выплюнул патриарх. — Они ждут, когда султан войдет в город, и тогда им не придется больше делать выбор. Они видят в султане защитника православия.
— Угу, — покивал император с полным равнодушием.
— Вас это не трогает?
— Они сделали свой выбор.
— Но это смерть! Разве они не понимают, что султан — это льстец, который тешит их самолюбие, пока ему это нужно. А как возьмет город, так им тут и конец им! Они уже будут не нужны!
— Вся беда в том, что они уже проиграли вот тут, — постучал Константин себя по голове. — Совсем. Они уже в душе подданные султана. Не удивлюсь, если эти люди уже подумывают о переходе в ислам, чтобы как можно удобнее пристроиться в новой жизни. А что вы им предлагаете? Вы серьезно думаете, что эти люди будут за себя бороться?
Молчание стало тяжелым.
— Нам нужно утвердить унию, — наконец сказал патриарх глухо. — Быстро. Публично. Открыто. Чтобы Рим увидел, что Константинополь подчинился. Тогда Папа будет вынужден прислать помощь.
— Вынужден?
— Он давал такое обещание.
— Устно?
— Он поможет, — упрямо сказал Григорий. — Он обязан нам помочь, иначе зачем все это?
Константин подошел ближе и, положив ладонь ему на плечо, спросил: