Комната была узкой и низкой.
Не покои, а кладовая, переделанная под мастерскую. В углу маленькая жаровня, на ней конструкт из меди и стекла, включая трубки. А рядом — труба естественной вентиляции.
Константин закрыл за собой дверь.
Здесь было тихо.
Здесь Город не существовал.
Здесь он оставался наедине с перегонным кубом, купленным у итальянцев в Галате, словно с осколком другого мира.
Он подошел и развел огонь. Заправил реторту загодя подготовленной массой измельченной мяты, замоченной в воде. Подождал какое-то время. Даже чуть подремал, включившись только услышав бульканье — тихое такое, почти интимное. Потом первая капля сорвалась и упала в стеклянную чашу.
Кап.
Он смотрел на нее, как на живую.
Кап.
Кап.
Каждая капля казалась ему чистой, ясной, отделенной от всего лишнего.
— Вот бы так с людьми, — прошептал он, не обращаясь ни к кому. — Выпарить только хорошее, отделив грязь в осадок.
Где-то за стенами был город, полный слухов, страхов и разнообразной гнили… А здесь — порядок, дело, осмысленность какая-то…
Константин смотрел, как жидкость стекает в чашу. В этом было что-то почти гипнотическое. Как в детстве, когда он помогал отцу и деду. Да, не спирт или самогонка, а вытяжка из мяты. Но это было неважно — он чувствовал, как в голове это медитативное действие все успокаивает и упорядочивает.
И тут в дверь постучали, отчего он вздрогнул.
— Государь… — донесся осторожный голос слуги.
— Что случилось? — спросил Константин, недовольно скривившись.
— Государь, там посланник прибыл.
— От кого?
— Он говорит, что от госпожи Анны. Но я его раньше не видел.
— Веди к приемной зале, я сейчас выйду.
После чего спокойно все потушил, закрыл и вышел, сняв халат, который он тут накидывал…
Здесь стоял самогонный аппарат. Он про него и не вспомнил бы, пока не увидел у итальянцев.
Попытал их.
Порасспрашивал.
И себе заказал, решив поэкспериментировать. Денег он стоит терпимо — он и без «заначки Ангела» мог его себе позволить, а эффект от него был огромный. В перспективе. В плане производства ароматических масел, выделяемых из растений. Их местный аптекарь всего пять штук назвал[1], немало удивив…
С этими мыслями они и вышел к посланнику.
— Государь, — произнес тот, склонившись, и передал небольшое письмо.
Император коротко кивнул, и слуга принял послание. Константин же, не принимая эту бумагу, поинтересовался:
— Что она просила на словах?
— Ничего. Мне передала послание ее кормилица, что при ней живет.
— А сам что скажешь?
— Господин Нотарас объявил ее больной. Сказал, что какая-то прилипчивая болезнь, запретив всякие визиты и письма.
Секунда.
Зубы Константина скрипнули так, что это услышал и слуга, и посланник. Непозволительная слабость, но он не смог себя сдержать.
Пара секунд.
Он вернул контроль над собой.
— Благодарю. Это тебе за службу, — произнес император и, достав из кошелька золотой, кинул его визави, что ловко его поймал. — Ступай.
— Что мне передать Госпоже Анне?
— Кархарадон, — медленно произнес Константин.
— Что? — не понял этот человек.
— Передай ей это слово «Кархарадон». Она все поймет.
Тот поклонился и ушел.
Император же еще долго сидел и смотрел в пустоту, борясь с бешеным желанием разрушения, которое продолжало рваться наружу со все нарастающей силой. С ним редко такое случалось. Только по юности, из-за чего он и выковывал в себе дисциплину и самоконтроль… и развил их до такой степени, что, казалось, они стали уже базовой частью его личности.
Но нет.
То, что он загонял в глубокие подвалы всю свою жизнь… оно опасно оголилось, порываясь вырваться из цепей железной воли. Из-за чего только за первую четверть часа в его голове родилось с десяток планов по организации маленького экстерминатуса в отношении Лукаса и всей этой чертовой… проклятой элиты…
Месть…
Жажда крови…
Холодная ярость…
Все это настолько сильно в нем кипело, что никто из слуг не только не решался к нему подходить, даже входить в помещение. Просто чтобы на глаза не попадаться…
Духовника привели тихо и буквально запихнули в помещение. Словно человека в клетку со зверем.
Чуть постояв у двери и не видя никакой реакции, он перекрестился и сделал шаг вперед.
Никакой реакции.
Константин смотрел куда-то в пустоту взглядом настолько жутким, что от него по спине бегали мурашки.
— Государь… — осторожно сказал духовник. — Вас звали?