Император не ответил.
Тишина была густой, вязкой. Слышно было только далекое дыхание города и треск фитиля в лампаде.
— Государь, — повторил духовник, — я здесь.
И вновь тишина.
Он стал медленно подходить.
И вот когда духовник оказался в паре шагов перед Константином, тот моргнул и сфокусировал взгляд прямо на него — тот самый, полный холодной ярости и жути, отчего священнику захотелось отступить.
— Государь, — осторожно спросил духовник. — Что с вами?
— Fortitudo etHonos[2].
— Что? Я не понимаю.
— Ничего. Неважно, — усмехнулся император вставая. — Ступайте. Вижу, вы встревожены. Все в порядке.
— Я не могу оставить вас, государь. Вы… вы себя не видели… вам очень плохо. Вам нужна помощь.
— Вы хотите оспорить мой приказ? — с раздражением спросил Константин, подпустив во взгляд той бури, которую он прямо сейчас загонял «в подвалы» своей личности.
Тот отшатнулся и, поклонившись, удалился. Быстро. Словно ветром сдуло. Император же, подошел к окну. Окинул взглядом разруху, которая открывалась перед его глазами. И прошептал:
— Слабость… она моя слабость и они ударили в нее… Твари… — а потом добавив, крикнув: — Спиридон! Иди сюда.
— Да, Государь. — почти сразу заскочив в помещение, произнес слуга.
— Пошли кого-то за Скиасом. Передай, что мне нужны услуги его мастера по золоту. Все. Бегом.
Он испарился.
Константин же прошел в свои покои. И на восковой табличке начал прикидывать дизайн нового перстня. Обычная печатка, вся ценность которой заключалась в литере «Ω».
Да, душу грела эстетика, связанная с ультрамаринами. Но… нет. Здесь была не она. Он вспомнил фразу из Откровения: «Я есмь Альфа и Омега, начало и конец». То есть, власть и право завершать.
Они хотят поиграть?
Они поднимают ставки и нарушают правила, даже те призрачные, что остались? Хорошо. Тогда он остановит этот чертов мир, который сошел с ума. Если потребуется — уничтожит.
Главное, не делать шагов на эмоциях. Как там пелось? «Мы тактика, расчет и дисциплина, мы — буря, что сметает тьму с пути».
А перстень?
Шалость… наверное. Но он испытывал острую потребность в том, чтобы он был перед глазами. Как символ того обета, что он дал самому себе…
Спустя два часа посланник вернулся в усадьбу Нотараса и без промедления прошел к нему в покои. Туда, где сидел и сам Лукас, и его дочь, и Деметриос, и несколько их ближайших соратников.
— Доставил? — сухо спросил Лукас.
— Да, господин.
— Он прочел?
— Он даже в руку его не взял.
Нотарас с торжеством посмотрел на дочь, которая, впрочем, сохраняла спокойствие.
— Погодите! — Деметриос остановил загудевшие шепотки. — Опиши, что случилось там.
— Послание взял его слуга, а он сам попросил меня пересказать своими словами. И пришел в бешенство, когда узнал, что госпожа закрыта дома под предлогом болезни.
— Он написал ответ? — осторожно поинтересовался Лукас.
— Нет. Ничего писать не стал. Но на словах просил передать слово «Кархарадон».
— Что? — переспросил мегадука, явно растерявшийся.
Эпарх нахмурился. А Анна улыбнулась. Скорее даже оскалилась. Остальные побледнели…
[1] На латыни они назывались Oleum terebinthinae, Oleum rosmarini / Rosmarini aetheroleum, Oleum juniperi и Oleum spicae (aspic/spike lavender). Автор именно эти 4 масла нашел в книги «Liber de arte distillandi de simplicibus» (Страссбург, 1500). Пятым малом было розовая вода, которая поступала из Персии в крайне ограниченном количестве.
[2] Fortitudo et Honos (лат.) — Мужество и Честь. Но «fortitudo» это не просто храбрость, а стойкость, воинская выносливость, способность не ломаться под давлением, а «honos» не репутация, а общественно признанная добродетель воина.
Часть 2
Глава 1 // Танцы на руинах
«Тот, кто становится государем в государстве, где законы и обычаи разрушены, должен уметь действовать вне закона.»
— Никколо Макиавелли, Государь
Глава 1
1449, июнь, 1. Константинополь
Прошло три дня.
Со стороны казалось, что Константин бездействовал. Но нет. Он думал.
Изначальный его план действий был связан с перекупкой элит. Не деньгами. Нет. Император собирался действовать как османы — через обещания и перспективы. Именно для этого он и заварил всю эту кашу с шелком — он хотел связать свой образ с выгодой и перспективой.
Но не вышло…
Элиты, за спиной которых стоял негласный центр легитимации, оказались не готовы шевелится.
А значит, что?
Правильно. Требовался удар по пастуху, который мешал перегнать стадо, то есть, негласному центру управления всем этим пораженчеством и натурально хаотическим распадом. Только гнили не тела, как обычно это себе представляют люди, а умы и души, что пытались уйти от мира и ответственности. Из-за чего это было видно только по делам внешне весьма благообразных людей…