— Которые совершили преступление перед мирскими властями. — процедил настоятель Хиландара.
— Не укради. — равнодушно произнес император, глядя прямо в глаза оппонента. Даже улыбнувшись, но как-то слишком по-доброму для этого места и момента.
Иерархи промолчали, не став отвечать.
Обменялись многозначительными взглядами. По их лицам было видно — он их сумел задеть. Но развивать тему не стали. Протос меж тем продолжил, меняя тему:
— Слышали мы и другое. О твоих странных словах и вещах, которые не подобает говорить христианину. Об «ангелах-воителях» и «гневе небесного императора». О чудовищах, которым якобы миллионы лет.
— В городе много что болтают, — равнодушно он ответил, улыбнувшись уголками губ. Без веселья.
— Не много ли слухов ходит про тебя? Да еще таких… опасных. — вполне благожелательно поинтересовался настоятель Ватопеда.
— Лично я как-то внимательно слушал одного пьяницу, который рассказывал мне, будто бы у меня глаза в ночи светятся. К счастью, он меня не опознал и болтал открыто. А мне, вы знаете, было безумно интересно услышать все подробности. Порой такая болтовня может даже забавлять.
— Мы тоже про это слышали. — ответил настоятель Ватопеда перекрестившись.
— Слухи, что ходят про тебя, разрушают порядок, на котором держится вера, — холодно, но ровно произнес настоятель Хиландара, словно обвиняя.
— Владыко, рассуди. — обратился к нему со встречной репликой император. — Если ты идешь по улице, а на тебя лают собаки, стоит ли каждой отвечать?
— Разве мы собаки? — с некоторым удивлением, переспросил протос.
— Нет, конечно. Разве я говорил про вас? Но почему вы спрашиваете за них? А та собака почто на тебя лаяла? А эта? Вы серьезно хотите выпытывать у меня про каждый слух, который распускает обо мне Деметриос и его люди? Вам не кажется это смешным?
— Деметриос?
— Эпарх. Мой верный слуга, который, по слухам, только в Венецию вывез около десяти тысяч дукатов, украденных в городе. Не морщитесь. Он ведь не торгует, хозяйством не владеет, судов не держит. Откуда тогда такие суммы? Я, признаться, теряюсь в догадках. — Константин едва заметно усмехнулся. — Разве что он присваивает налоги. Или берет плату за то, чтобы не замечать чужие преступления.
Он не хотел принципиально отвечать на эти вопросы. Вот и переводил стрелки, делая крайним своего системного противника.
Иерархи вновь переглянулись.
Константин ломал им сценарий обвинения, ставя в неудобное положение. Впрочем, длилось это недолго. Протос чуть кашлянул и перешел к следующему пункту загодя обдуманной программы:
— А ваши высказывания на латыни?
— Вас интересует, знаю ли я латынь? — смазал смысл вопроса Константин. — Да. И это факт. Я как император обязан ее знать назубок, потому что латынь — это не только язык наших врагов, но и язык нашего прошлого, наших законов. Ведь Corpus juris civilis Юстиниана написан именно на нем. Кроме того, это язык Константина Великого и Феодосия.
Протос задумался, явно немного растерявшись. Император им опять сломал сценарий. Поэтому вместо него включился настоятель Великой Лавры.
— Это все верно, — сказал он. — Но вы же понимаете, что одно неосторожное слово может порой стать острее ножа?
— Ясно понимаю, — чуть поклонившись, ответил Константин. — Поэтому я и решил поговорить с вами.
Протос кивнул, чуть нервно, и перешел к следующему пункту:
— Говорят, что вы нашли клад великий. Но вы не пришли в церковь за исповедью и для благодарения. Вы отправились к ремесленникам и купцам.
— Алексея Ангела, — равнодушно дополнил настоятель Иверона, самый спокойный и уравновешенный из них всех.
— Того, чье имя проклято! — произнес настоятель Хиландара, явно с каким-то намеком, но император лишь усмехнулся.
— Вас это веселит? — спросил протос, словно бы почуяв лазейку в беседе.
— Меня удивляет, что прокляли только Алексея. Там вся их семейка принесла нам столько боли… Один переворот и свержение Комнинов чего стоит.
— Так это не слухи? — вернул Константина в рамки протос.
— Слухи, как обычно, все переврали. Я действительно нашел клад, замурованный в стене дворца, но он по большей части состоял из давно истлевших мехов, шитых золотом одежд, в основном церковных, видимо, награбленных им, а также долговых расписок.
— Расписок? — насторожил настоятель Великой Лавры, самый системный и институциональный игрок.
— Да. Но они в ужасном состоянии. Кроме того, их и предъявить некому. — максимально простодушно ответил Константин, хотя и лукавил при этом.