— Ты говоришь о смерти… будто ты уверен, что знаешь путь событий. — осторожно произнес настоятель Иверона.
— А у вас есть сомнения?
— Этот исход весьма вероятен, — нехотя согласился настоятель Ватопеда. — Но мы все смертны.
— Куда важнее сохранить не жизнь, но веру. Чистую веру! — твердо и уверенно произнес настоятель Хиландара.
— Поглядите на Сирию, Иудею, Египет и прочую Африку. Раньше все люди в тех краях были христианами. А сейчас? Много их осталось? Они живут, что при языческом Риме. А ведь в свое время иерархи тех мест поверили обещаниям мусульман. Но вот беда — как они перестали быть нужны… Возможно, я не прав, но, если бы от клира Антиохийского патриархата зависело бы взятие Города, османы и им давали сладкие обещания и гарантии.
— Куда приходит католичество, там тоже нет места православию. — с нажимом и нескрываемым ядом возразил Хиландара, которого особенно остро задели слова императора. — Да, крестоносцы — не мусульмане, но София помнит их сапоги!
Константин кивнул.
— Вы совершенно правы. Католичество — зло. Тут и спорить не о чем. Но оно хотя бы крест. Хотя бы Евангелие. Хотя бы христианство. Да, искаженное. Но там можно бороться за истину внутри христианства. Под исламом же вы боретесь не за истину, но за то, чтобы тебя оставили в покое. А покой убивает веру тихо.
Протос прищурился, но настоятель Иверона его обогнал:
— Вы говорите, что ислам — воплощенное зло…
— Нет, — перебил его император. — Ислам не зло, но испытания. Жизнь под ним опасна не потому, что он заставляет отречься, хотя и это тоже, а потому что размывают веру. Медленно. Шаг за шагом. По чуть-чуть. Она уходит через привыкание. Через молчание. Через удобства. Как песок сквозь пальцы. Там, где вера сохраняется ценой молчания, она перестает передаваться. А если вера не передается детям — она уже погибла. Чистая ли, грязная ли… без разницы.
Иерархи промолчали, чуть насупившись. Император же продолжил, холодно и сухо:
— Вы живете в логике, что нету разницы под чьей властью жизнь. Но правда жизни в другом. Кто бы ни пришел, он установит ту веру, которую посчитает нужным. И вопрос лишь в том — стоит ли крепкой драки наша вера? На что вы готовы пойти ради ее спасения?
Собеседники аж вздрогнули и побледнели. Вон как их лица исказились.
Было видно — дальше беседы не будет. Поэтому он поклонился им по-японски, глубоко, но сохраняя спину прямой. Через что стараясь подчеркнуть собственное достоинство, при котором поклон есть, но спина не сгибается.
— Хорошего вам вечера. — максимально торжественно произнес он.
Развернулся.
И вышел.
А под куполом Софии пятеро остались стоять в полосах пыльного света…
Константин же построил своих людей, что ожидали возле храма, и направился во дворец организованной колонной. Через порт. Давно он туда не заглядывал и не «демонстрировал флаг».
А там… в храме… прячась в тенях находились горожане. Из простых, но уважаемых. Немного. Десятка два разного рода мастеров и простых, приходских священников из мелких церквушек с окраин города.
И они слушали.
И они слышали.
И именно из-за них Константин переходил на латынь, которой они не владели, чтобы не выдать прежде времени замысел.
Сейчас же, удаляясь от Святой Софии, император просчитывал сценарии будущего эха. Город услышит этот разговор. И город на него отреагирует, вынуждая Афон действовать. Вся интрига заключалась в том — какая партия у них победит и… как именно они сделают то, что ему нужно…
Часть 2
Глава 3
1449, июнь, 22. Константинополь
Вечерело.
Тени медленно, но уверенно ползли через простор Золотого Рога, собираясь пожрать его весь. Джованни Джустиниани стоял у окна с кубком в руке и наблюдал за этим почти мистическим действием.
— Красиво, — произнес император, встав рядом.
— Вы думаете?
— Напоминает древние легенды о том, как тьма пожирает всю сущее, но лишь для того, чтобы оно возродилось утром.
— Я рад, что вы не теряете присутствия духа, — улыбнулся Джованни, прекрасно понявший намек.
— Зеленый прилив в тюрбанах не самое ужасное, что случалось с Imperium… Romanum. Да, положение тяжелое, но не безнадежное.
Собеседник промолчал.
Он думал иначе, но спорить не собирался. Император же продолжил:
— Вы везете шелк сюда из Персии через Трапезунд. А потом его забирает Венеция, вместе с основной прибылью.
— Печально, но такова жизнь.