Да — все получилось примитивно.
Да — даже его глаз, далекий от производства, цеплялся за откровенные ошибочные решения. Но сейчас это было неважно. Сейчас главное — запустить производства, открывающие ему самостоятельные доходы…
Часть 2
Глава 6
1449, сентябрь, 2. Константинополь
Вечерело.
Лукас стоял у узкого открытого окна и дышал.
Ему было душно.
Последнее время здоровье подводило, а на душе скребли кошки. Потому что чем дальше, тем больше он ощущал, что его старый мир попросту рассыпается. Словно ветхий дом в землетрясение. Но осторожно так. Можно даже сказать деликатно. А он… он теперь не мог ответить даже себе — какие из прежних правил и обычаев еще живы и не утратили свой смысл.
Тогда в церкви, когда Анна все испортила, его чуть удар не хватил, а потом… ее. Как он удержался от того, чтобы не выпороть ее кнутом — одному Богу известно. Но как он орал! Смотрел на ее презрительный взгляд и орал! Отчего на эмоциях посадил на ближайший корабль и отправил в Венецию… под присмотр лучших врачей.
Когда же осознал, что учудил, было уже поздно. Корабль ушел, и догнать его едва ли было возможным. Он, конечно, послал следом людей, чтобы вернули, но… выходка осталась выходкой. На глазах всего города.
Император промолчал.
Он вообще никак не отреагировал. Но это уже никого не обманывало… Скорее даже пугало, ибо чем дольше пауза перед ответом, тем, как им казалось, страшнее приговор… удар этой проклятой акулы, что равнодушно наворачивала круги вокруг своей жертвы…
С улицы донесся запах навоза.
Лукас поморщился. Он вообще последнее время часто примечал такого рода запахи. Ему даже казалось, что они преследуют его. Иной раз вынуждая осматривать обувь и одежду: не испачкался ли он, не воняет ли от него?
За его спиной негромко шумели гости. Уважаемые люди. И всех их объединяло одно — паника. Тихая, холодная паника…
— Чего мы ждем? — донесся голос Деметриоса из-за спины.
— Меня, — глухо ответил Лукас. — Меня…
— Тебе так сложно начать? — поинтересовался старик, что делал одежду золотого шитья.
— Как вам известно, — тихо и все еще стоя спиной к собеседникам, начал Нотарас, — я ездил на Афон.
— Не тяни! — взвился «перстень». — Что сказали старцы?
— Святая гора в полном разладе. Я… я никогда ничего такого не видел. Всегда спокойные, выверенные, холодные. Сейчас же… у них постоянно идут собрания и беседы, и они никак не могут прийти к общему мнению. Хуже того, чем дальше, тем все становится острее.
— Что ты такое говоришь? — ошеломленно произнес Деметриос.
— И самое страшное, — продолжил Лукас, словно в трансе, — они спорят не о том, как реагировать, а о том, что сказал им император. С головой там. По уши. Понимаете? Эти «за», те «против», эти считают его «еретиком», те «спасителем». Они утратили покой. Утратили тишину. И быть может, самостоятельность. Афон кипит… тихо, но кипит.
— Ты говоришь страшные вещи, — мрачно заметил «перстень», глухо так и в чем-то даже подавлено.
— Что им сказал Константин? — поинтересовался Метохитес, который, напротив, взял себя в руки, и его голос стал отдавать холодком.
— Это стоило немалых денег. — заметил Лукас.
— Сколько?
— Пять тысяч дукатов.
— СКОЛЬКО⁈ — ахнули все присутствующие.
— Никто из тех пятерых, кто вел беседу с императором в Софии, не пожелал даже разговаривать со мной… кроме настоятеля Ватопеда. Но и он взял с меня обещание не распространять эти слова публично и сделать пожертвование на их монастырь.
— Каков!
— Пять тысяч дукатов, — повторил Лукас.
— У нас нет с собой таких денег, — хмуро возразил Метохитес.
— Не беда. Вон, — махнул он рукой в сторону столика, — там стопка бумаги и чернила с пером. Пишите долговые расписки.
— Ты серьезно?
— Да. Серьезно. Я за вас платить не собираюсь…
Поворчали.
Написали.
А все это время Лукас так и простоял у окна, не поворачиваясь к ним.
— Мы слушаем. — процедил Деметриос.
— Настоятель подтвердил слухи, — безразлично ответил Нотарас. — Константин действительно поставил их перед выбором: сорвать унию, спровоцировав блокаду латинян и голод в городе; ничего не делать, спровоцировав падение города от войны с гибелью от меча десятков тысяч; поддержать унию, отказавшись от истинной веры.
— Что за бред⁈ — фыркнул «перстень».