— В него кто-то словно хребет забил. Кувалдой. Он не только не пытался отшатнуться от ножа… он… он даже чуть подался вперед, рассекая себе кожу. И вообще, мне казалось, что я на волоске от того, чтобы он бросился на меня с голыми руками и попытался убить.
— Серьезно⁈ — ахнул «перстень»
— О да… Не сомневаюсь. Будь у него с собой хоть какое-то оружие опаснее ножа, он атаковал бы без промедления, а так колебался и… словно ловил момент, чтобы зубами вцепиться мне в глотку. Да… Проклятье! Я убрал нож и жестом велел ему уходить. И он ушел. Спокойно. С прямой спиной, которую демонстративно показал мне и моим людям.
— А остальные?
— Да такие же! Такие же! — воскликнул Деметриос.
— Одержимые? — с надеждой спросил «перстень».
— Едва ли, — покачал головой Метохитес. — Они же постоянно на исповедь и причастие ходят. Службу стоят. Крестятся. Молятся. Только… как-то холодно.
— Если они не боятся смерти, то что вообще может их остановить? — нервно поинтересовался «перстень». — Это же кошмар!
— Анна еще… — буркнул Лукас.
— Что он делает с людьми⁈ — взвизгнул «перстень», степень напряжения которого достигло предела.
— Что он делает с миром? — криво усмехнулся Лукас, но холодно и с каким-то оттенком ужаса в глазах.
Люди разошлись.
Лукас все еще оставался в том самом зале. Свечи гасли одна за другой. Отчего все вокруг постепенно погружалось в темноту.
Разговор их закончился ничем.
В который раз.
Испугались. Но, как только он коснулся вопроса переработки шелка, все словно отвлеклись. И с удовольствием погрузились в старые споры. Видеть это было смешно и больно.
Нотарас вообще не мог разобраться со своими эмоциями. Те пять тысяч… Зачем он их собрал? Настоятель ведь рассказал бесплатно. Ну… почти. Просто намекнув, что, если шелковое дело все же получит ход, их монастырь готов поучаствовать.
Лукас не мог себе ответить на вопрос о деньгах. Какой-то внутренний порыв… какое-то отвращение… какая-то боль… Словно бы он надеялся, будто бы эти люди не решатся платить ему за эти сведения.
Стыдно.
Глупо как-то.
А еще… он умолчал про латынь… про слова на латыни. О том, о чем не болтали на улицах. Впрочем, настоятель и просил не распространяться.
Деметриос Метохитес тоже не спал.
Он считал.
Как бухгалтер, каковым в душе он и являлся.
Эпарх положил перед собой чистый лист и принялся его заполнять. Выписывая все, что ему было известно. А знал он многое. Как ему сожгли усадьбу с бойцами, так и занялся. Сейчас же он решил эти сведения упорядочить: в левую часть листа то, что можно надежно связать с императором, а в правую — слухи и предположение.
Факты, события, детали, тезисы, наблюдения.
Все, что могло быть важным… И тут он замер, уставившись на одну строчку.
Император не торгуется.
Это не говорило о том, что не ведет переговоры. Нет. Он их не избегает. Просто… он словно бы не пытается договориться путем компромиссов. Константин просто озвучивает предложение — кто согласен, тот согласен.
Как бы поступил его брат или отец? Завязло все с шелком? Начали бы торговаться, жертвуя своей долей или контролем ради склонения участников. А он — нет. Он приглашает нового игрока: генуэзский род, который обладал достаточным количеством денег, провоцируя панику.
А ведь он мог бы выйти с более выгодным предложением, чтобы забрать многих. Но нет. Предложение сделано, и оно не меняется. Или его больше нет? Этого предложения?
Деметриос не знал.
Так или иначе, Константин не искал соглашений, не просил… да и вообще действовал так, словно ему особенно и неважно, что они там себе думают и как поступят.
— И что это значит? — тихо спросил сам себя Метохитес.
А потом его взгляд «упал» на хозяйственную деятельность императора.
Что он сделал первым делом?
Заткнул дыры, чтобы уменьшить, а потом и остановить утечку денег из своего дворца. Это привело к некоторому снижению расходов. И куда он пустил все сэкономленные деньги?
— На людей, — прошептал Деметриос. — Своих людей. Но это не объясняет… за похлебку таких взглядов не бывает.
Эпарх нахмурился.
Ему припомнился Лукас, который стоял у окна и не поворачивался к ним. Почему? Он так никогда не делал. Да и эти расписки… вздор какой-то. Это все выглядело странным. Нотарас даже не стал ничего проверять, словно ему неважно.
Метохитес хмыкнул.
Его старый партнер явно находился в тяжелом разладе с самим собой. Еще в марте он был хозяином положения, уверенным в том, что «этот дурак» ничего не сможет. Человеком, который смеялся. Тем, кто открыто смотрел в лицо вызову.