Булочник подошел и поставил корзину на лавку. Лицо у него усталое, но живое.
— Как же без меня? — усмехнулся он. — Нет. С утра на ногах. Все разношу и разношу.
С этими словами он достал из корзины лепешку. Потом вторую. И небольшой горшочек размером с кружку или даже меньше.
Сапожник краем глаза ее приметил и, подняв голову, спросил:
— А это что?
— Мед. Немного.
— Воруешь?
— Обижаешь. Заплатили им. Вот жена и передала тебе гостинец.
— Не жирно ли?
— Тут немного — на треть.
Сапожник хмыкнул, но не зло, а скорее… удивленно.
Отложил инструменты и вытерев руки о тряпицу, он взял лепешку. Отломил. Пожевал. Потом попробовал мед, осторожно, будто бы не веря.
— Ну? Как? — спросил булочник.
— Сладкий, — пожал плечами сапожник. — Столько лет уже не пробовал.
Булочник сел рядом, у стены, и вытянул ноги.
— Я тоже… Да… С заказами-то у тебя как?
Сапожник ответил, но не сразу, а степенно дожевав хлеб.
— С заказами стало получше, но радоваться особенно нечему.
— Видишь? Лучше. А говорил — все пропало, — улыбнулся булочник.
— А я и сейчас псалмы не пою, — буркну сапожник.
Булочник не стал с ним спорить. Знал о мрачном характере и тяжелой жизни. Просто зашел с другой стороны:
— У меня раньше к полудню дел не оставалось. Не брали особо хлеб. Нечем платить было. Все больше бросовой рыбой питались.
— А теперь?
— А теперь хожу до самого вечера. Все разношу и разношу. И сил уже нет. Собираюсь помощника брать.
— В долг берут? — с казалось, надеждой, спросил сапожник.
— Нет. Платят.
Сапожник кивнул, дожевал и вернулся к обуви.
— Про него говорят, — выдержав довольно приличную паузу, произнес булочник.
— Про императора? — переспросил сапожник, хотя и так понял.
— А про кого еще? — улыбнулся булочник.
— И что? Что-то по делу или все как обычно?
— Ты помнишь, как о нем болтали тогда, в марте, когда он только приехал?
— Как-как? Шепотом. — чуть помедлив, ответил сапожник.
— А теперь говорят громко. Спорят. Ругают. Хвалят.
Сапожник покачал головой.
— Это нехорошо. — буркнул он после паузы.
— Это отлично! — улыбнулся булочник. — Ты разве не понимаешь? Едва ли так стали бы обсуждать того, кто лишь тень.
— А ты не слишком радуешься? — хмыкнул сапожник. — У меня отец, царствие ему небесное, прямо забегал, словно молодой. Словно просветление случилось и прилив сил.
— Может быть — охотно согласился булочник. — Тоже думал про это. Но… понимаешь… весной ощущалась пустота какая-то, а сейчас появился задор. Не у всех, но он появился. Хм. Видишь вон, за перекрестком, лавку Андреаса, — указал он на дальний конец улицы.
— Вижу.
— Весной два дня из трех там жена его людей принимала… Скорее просто ее сторожила. А он сам подрабатывал в порту. А сейчас сам сидит. Заказов еще мало, но уже нужды в порт бегать нету.
Сапожник снова хмыкнул и спросил:
— Получается, ты веришь в него.
— В кого? В Андреаса?
— В императора.
— А… Не знаю, — честно ответил булочник. — Весной я бы сказал «нет», а сейчас — не знаю.
Сапожник кивнул, принимая ответ. И глядя на то, как немного отдохнувший булочник встает и поднимает свою тяжелую корзину, спросил:
— Придешь завтра?
— Приду. И хлеб будет свежим.
Порт гудел и вонял.
Впрочем, как всегда. С кораблей постоянно что-то выкидывали за борт и испражнялись, что порождало удивительный аромат, который порой перемешивался с морской свежестью и разносился по окрестным кварталам.
Да.
Причалы последнее время стали убирать, чем немало удивили местных. Но осторожно и без фанатизма, не трогая старые завалы с порченой тарой. Именно тут и сидело, в ожидании работы, два грузчика с сочными прозвищами σίφων и πώγων[1]. За что получил свое смешное прозвание «сифон» первый из них уже никто и не помнил, а он не напоминал. Второй же, крепкий и широкий мужчина славился своей окладистой бородой.
— Гляди-ка, — сказал жилистый, показывая кусочком рыбы на корабль, который медленно и величаво подплывал. — Это к нам что ли пойдет?
— Далеко. Не разглядеть, — покачал головой широкий. И отломив небольшой кусочек лепешки, с удовольствием начал его жевать. — Хлеб…
— Да, — буркнул жилистый. — Я уж и вкус стал забывать.
— У рыбы?
— У хлеба.
— Хлеб… — продолжая жевать мягкую, свежую лепешку, которую они купили в складчину, повторил Борода.
— Слушай, а может, ну его?
— Что? Хлеб? — не понял широкий.
— Чего мы тут горбатимся? Пойдем к нашему императору служить?