Повисла небольшая пауза.
Константин, казалось, утратил интерес к собеседнику. А тот же, явно еще что-то хотел сказать.
— Деметриос? Не мнитесь. Говорите прямо.
— Деньги… я принес вам деньги.
— Мне кажется, вы недавно присылали своего человека.
— Да… понимаете…
— Дай ка угадаю, — улыбнулся император. — Вскрылись новые подробности и в пользу казны причитается больше денег?
— От вас ничего не скроешь. — вежливо улыбнулся эпарх.
— Сколько?
— Еще две тысячи триста семнадцать дукатов. Серебром.
— А почему серебром?
Он нервно улыбнулся. Константин же продолжил:
— Золото вы уже из города вывезли?
Эпарх промолчал, чуть потупившись.
— Я не хочу ничего обещать. Это преждевременно, но в ближайший год деньги могут понадобится в городе. Все деньги. Если вы, мой друг, хотите хорошенько заработать… и мы сработаемся.
— Вы хоть намекните, что конкретно.
— Не могу. Наш успех никому не нужен. Поэтому нужно действовать на опережение. Что требует осторожности и тишины.
— Тишина, конечно, — чуть нервно произнес Метохитес.
— Вы деньги привезли с собой?
— Да, конечно.
С этими словами он подошел к двери. Открыл ее. Махнул рукой. И двое крепких слуг занесли сундучок в помещение. Поставили на стол. И эпарх отворил крышку.
— Акче… — задумчиво произнес император.
— Ходовая монета. — пожал плечами эпарх. — Нашей остро не хватает, итальянцы больше со своим золотом оперируют, но им неудобно платить в розницу, вот и приходится пользоваться османскими деньгами.
— А медь и бронза?
— Их остро не хватает, из-за чего люди стали заключать долгие сделки. Покупая не одну лепешку, а оплачивая по одной лепешки в течение недели или месяца.
— Монетный двор, понимаю, у нас отсутствует.
— Кхм… — потупился эпарх.
— Чего вы кряхтите? И тут вы отличились? Ну же. Не мнитесь. Я же сказал, что право первого многое смягчает. Если сработаемся, то прошлое останется в прошлом. Ибо нельзя идти вперед, постоянно оглядываясь.
— Я бы признался, но монетный двор разорили еще до меня.
— Что там осталось?
— Немного обветшавшие корпуса. Они на удивление стойко переносят годы. И кое-что из оснащения. Но только то, что не смогли по какой-то причине растащить и продать. В сущности — там пустые помещения.
— Ясно. А люди?
— Кто где. Часть, что постарше в городе. Остальные у султана трудятся.
— То есть, даже если я захочу чеканить свою монету, это будет невозможно?
— Ну… как сказать. Пока — да. Но если будут деньги, — лукаво улыбнулся он, — то найти людей несложно. Да и оснащение там нехитрое.
— Ладно. Пусть. Пока не до того. Расскажите мне вот о чем. Через город проходит огромный поток рабов. Так?
— Так.
— И сколько рабов ежегодно проходит через руки Никифора?
Эпарх едва заметно вздрогнул, но мгновенно взял себя в руки. А в его голове пронеслись мысли о том, что «перстень» попал в серьезные неприятности.
Еще Юстиниан в VI веке жестко запретил торговлю христианами. А дальше под давлением церкви и общественного мнения любая публичная работорговля закончилась в XI веке. С тех пор она велась… как бы «испод полы», если так можно выразиться.
Генуэзцы перегружали свой товар на корабли мамлюков и венецианцев прямо в порту. Зачастую даже не выгружая на причал. А так — с борта на борт. Специально, чтобы не нарываться. И в XV веке эта традиция вполне сохранялась. В самом же городе работорговля велась в отдельных усадьбах. Закрыто. И для своих.
Само рабство не запрещалось. Нет.
Однако не существовало ни одного рынка, публично людьми торговать было нельзя, равно как и профессионально. Более того — любые христиане в принципе не могли иметь статус раба. На это действовал категорический запрет. А уж продажа христианина иноверцу по тяжести давно была приравнена к вероотступничеству.
Так вот…
Никифор торговал рабами. Почти что-то открыто.
Эпарх это знал.
Получал свою долю. И… закрывал глаза.
— Вы молчите? — поинтересовался император. — Неужели вы не знаете, что во вверенном вам городе идет открытая торговля христианами?
— Он грешен, — предельно тактично ответил Деметриос.
— Что, денег жалко? — по-доброму и понимающе спросил Константин.
Эпарх сделал какой-то неопределенный жест, но было видно: да, очень.
— Наше примирение и ваше воссоединение с законом нужно оформить. — максимально холодно и сухо произнес император. — Каждый второй в городе знает про эту грязь с рабами. Понимаете? Вы из-за своей жадности замазались в говне по самую макушку.