Есть ревность в правде и есть ревность, что от гордыни! Есть суд Божий и есть суд человеческий, прикрытый именем закона.
Многие ныне украшают себя знамениями, говорят о древних законах, возглашают имена василевсов минувших, но сердца их не сокрушены и не открыты небу.
Но отца наши не безмолвствовали, когда цари впадали в заблуждение. Они шли с молитвой на устах, освещая путь, будто свечой. Ибо без благословения молитвы всякая власть — прах.
Если же кто скажет: мне не нужно благословение, мне достаточно силы и закона, то пусть вспомнит — ибо так начинались падения держав, сгоревших в гордыне своей…'
— Это катастрофа! — чуть хрипло произнес Деметриос, лицо которого побледнело.
— Едва ли. — добродушно ответил император, даже немного позволив себе хохотнуть.
— Вы думаете? — переспросил Метохитес, видя предельно странную реакцию императора. — Они ведь начали проповедь против вас!
— Чьим вассалом является Афон? В чьей юрисдикции действует? Вы уверены, что этот сюзерен спрашивает их благословения?
Эпарх завис переваривая.
Мгновение.
И на его лице расплылась очень многозначительная улыбка.
— О чем вы говорите? — нахмурился Лукас.
— Спасибо, — произнес император, обращаясь к стражнику. — Пусть мальчишку, что принес известие, сытно накормят и дадут дукат. Ступай.
— Что происходит? — нахмурился мегадука.
— Друг мой, — почти отеческим тоном спросил Константин, — вы знаете, что такое «центр легитимации»? Нет? Это очень просто. Это когда какой-то человек или организация заявляют свое право на признание чьей-то власти на некоей территории. Как Папа, например.
— Ох йо… — схватился за голову Лукас, осознав момент.
— Да. Они прекрасны, согласитесь? Как это называется? Выстрелить себе в ногу из тюфенка? Раньше Афон себе таких ошибок не позволял…
— Но как? — осторожно спросил Метохитес. — Тот разговор в Софии?
— Скорее показание.
— Что?
— Я, не испрашивая благословения и не благодаря за божью помощь, просто делал то, что должно. И получал результат. Устойчивый. И народ это видел.
— И все?
— И все… — улыбнулся император. — Вода камень точит. Думаете, я просто так бегал по городу и методично наводил порядок? А разговор в Софии — просто приятное дополнение. Там все могло пойти непредсказуемо. Никто не мог бы предсказать, что они так подставятся со своими необдуманными обвинениями. Видимо, привыкли, что одного сурового взгляда достаточно, для утверждения правоты. Так что нет. Это был подарок небес. А вот удар по Никифору — это да. Это было больно… им больно…
— Рад вас всех видеть живыми, — жизнерадостно произнес Джованни Джустиниани, входя в зал и с комфортом разваливаясь на мягкой кушетке. Полусидя. Сняв пояс с мечом и поставив его рядом. Чтобы не мешал, но оставался под рукой.
— Зачем ты сюда пришел с мечом? — нахмурился Андреоло. — Мы враги тебе?
— Разве ты не видишь? Я его снял. — оскалился Джованни, которого этот гуманист и томный воздыхатель немало раздражал.
— Не ссорьтесь, — вмешался Галеаццо. — Мы здесь не для этого.
— И то верно. — улыбнулся Джованни. — Ну так что, вы решились? Вы готовы выделить десять тысяч дукатов Константину.
— Мы пока думаем, — со странной усмешкой ответил Андреаоло.
— Думайте быстрее. Мне доложили, что наш птенчик сумел помириться с этой змеей Метахитесом и своим вероятным тестем. Если, конечно, Анна найдется. Поговаривают, что корабль с ней сгинул в море.
— Найдется, — мягко улыбнувшись, произнес Галеаццо.
— Нет… — обалдело покачал головой Джованни.
— Да.
— Вы серьезно это сделали?
— Что? — наигранно улыбнулся Андреоло.
— Ну вы, блин, даете… — покачал головой Джованни. — Вы хоть понимаете, что вы учудили?
— Объяснись, — нахмурился Галеаццо.
— Вы ударили льва под хвост. Это больно, не спорю. А о том, что будет потом, вы подумали?
— Льва? — спросил Георгий, который как представитель союзной семьи Гаттилиузо также присутствовал тут. — Мы же говорим о Константине? Том туповатом, но харизматичном вояке, который прославился горячими речами и осторожными успехами в Морее?
— Он изменился.
— Серьезно? — улыбнулся Андреоло.
— Я при встрече смотрел на него и не мог узнать. На лицо — он. Но только на лицо. Словно бы кто-то содрал с нашего Константина шкуру и напялил ее на себя. Кто-то умный, холодный и… не жестокий, нет… Просто равнодушный. Человек, для которой насилие — это инструмент… или даже искусство. Вы разве не отслеживаете то, что в городе происходит?