Куда уходили эти средства? Вопрос.
Что доходило до патриархата? Тоже вопрос. Он ведь, по идее, должен был консолидировать в своих руках финансовые ручейки со всех Балкан и Анатолии. Минимум.
Ответы на эти вопросы императору не нравились, потому как в который раз все упиралось в монашество и критический перекос модели. Все это выглядело, как какой-то доминант «древнеегипетского духа», если так можно выразиться. Когда все доступные ресурсы тратились на задачи ухода от жизни, мира и реальности в мечту о загробном успехе и благополучии…
Внутри было свежо и сыро.
И пусто.
Большой праздник же… а этот кафедральный храм не удалось заполнить даже на треть.
Служба началась и степенно пошла своим чередом.
Император же, механически следуя за ней и выполняя все необходимое, слушал храм… людей. И это был не досужий интерес.
Несмотря на растущее противостояние с Афоном, ситуация не была такой уж однозначной. И если Хиландар выступал полюсом растущего противостояния, то Ватопед, наоборот, все сильнее тяготел к сотрудничеству. Он и предупредил, что готовиться какая-то скверная проказа на Рождество.
Без деталей.
Поэтому император и поспешил с закупкой кольчуг.
И вот теперь, стоя в храме, Константин пытался понять: когда и что начнется? Откуда «прилетит» угроза и какой она окажется?
Минута текла за минутой, но ничего не происходило.
Служба дошла до чтения Апостола.
И ничего.
Перешли к выдержке из Евангелие.
Опять спокойно.
Патриарх поднялся на амвон и обратился к народу с проповедью. Стандартной. Обычной. Ожидаемой.
И тут кто-то крикнул из дальнего нефа:
— Еретик!
Ему отозвался другой голос с противоположной стороны:
— Униат!
И завертелось.
Начались выкрики. Толчея.
— Ун-ди́-кв-э сэр-ва́-тэ[1]! — не очень громко, но отчетливо скомандовал Константин. И стоящие рядом с ним дворцовые стражи пришли в движение.
Быстро.
Слаженно.
Практически слитно.
Секунд восемь, может, десть — и вокруг императора образовалась «коробочка» из бойцов. Каждый из которых стоял в стойке и был готов принять удар и вернуть ответ… кулаком.
Ну как кулаком?
Кастетом.
Их по заказу Константина отлили из бронзы, сделав ударную часть мягкой и вязкой через подлив свинцовой подушки.
Оружие же оставалось в ножнах.
— Пэр-ку́-тэ! — скомандовал император.
И бойцы размеренными шагами двинулись в сторону двери. Буквально продавливая волнующуюся массу людей. «Отоваривая» с кастета людей лишь по мышцам, отбивая их. Чтобы больно, но не фатально.
Ситуация же быстро выходила из-под контроля — и толпа закипала все сильнее.
— В правый неф, — скомандовал Константин.
Иоанн Иерархис начал командовать, направляя «коробочку» туда, где плотность людей была сильно ниже.
Минута.
И тут Константину показалось, что кто специально смещает толпу следом. Хотя явных выкриков против императора не звучало. Да и вообще — не прослеживалось управление. Скорее какая-то форма самоподдерживающегося хаоса. Когда один человек толкнул другого и тот, задетый этим, пытался толкнуть или ударить своего обидчика. И этот хаос словно бы искал себе точку притяжения, смещаясь следом. Будто одинокая фекалия, устремившаяся за пловцом в пруду.
Мгновение.
Император огляделся, оценивая обстановку. И тут заметил у рассохшейся деревянной перегородки почти что отвалившийся медный лист облицовки. Явно с ремонта и установленный небрежно, чистый, закрывающий прореху в чеканном полотне.
Хмыкнув, он остановил «коробочку».
Отодрал этот кусок облицовки перегородки. Благо держался он буквально на честном слове. И свернув из него рупор, крикнул что есть мочи:
— ОСТАНОВИТЕСЬ!
Направляя свой импровизированный рупор в сторону главного купола под углом градусов в тридцать пять — сорок. Специально, чтобы его голос пронесся над головами.
Сработало.
Вон — люди аж присел, словно внезапно прослабило. И заозирались, пытаясь понять, откуда донесся этот голос.
«Коробочка» же, пользуясь всеобщей растерянностью, быстро направилась к выходу. Пробиваясь через словно бы потерявшую хребет толпу.
Вышли.
Перестроились.
Слаженно. Как механизм.
И в темпе направились ко дворцу. Рисковать лишний раз и подставляться под удар провокаторов было слишком опасно. Они ведь могли готовить атаку во много слоев.
Но нет…
Ничего не последовало.
Служба прервалась. Растерянные и какие-то испуганные люди выходили из храма. Многим из них было очень стыдно за произошедшее. Как чудо этот крик может и не восприняли. Но уж точно, как Божье провидение или попустительство. Прелесть же никогда не бывает направлена на прекращение хаоса. Скорее наоборот — она разжигает его, как и страсти. Поэтому про нее и не думал никто. Даже сами монахи, обескураженные произошедшим.