— Не отрекся, значит. — серьезно произнес митрополит.
— Раз уж мы коснулись этого вопроса, позвольте вам передать это. — продолжил Аким, и взяв один из аккуратных, лаконичных ларцов, передал его помощнику митрополита.
— Что сие?
— Письма от освобожденных рабов православных к семьям их. Что, де, живы-здоровы и в вере стоят. Государь-император лично просил переслать их далее. Также там списки тех, кто надежно установлен как проданный в рабство и увезенный далее. Быть может, это станет хоть какой-то отрадой для близких.
— Благодарю, — произнес первое слово Василий. — Те, от чьего имени написаны письма, остались в Царьграде.
— Да. Они не имели за душой ничего. Посему государь-император предложил им отслужить ему три года верой-правдой. А потом, коли пожелают, он оплатит им дорогу до дома и поможет с ней. А коли нет, то и далее смогут ему служить.
Митрополит кивнул, принимая ответ.
Василий же спросил:
— Какие письма ты привез? Только эти?
— Нет, Василий Васильевич. Сие было просто малое дело, но доброе. Послали же меня с иным.
Он повернулся ко второму сопровождающему и, повернувшись к митрополиту, произнес, передавая ему тубу.
— Здесь письмо от патриарха Григория и патриаршая грамота, утверждающая твое избрание митрополитом. Он сожалеет, что это происходит с задержкой, и надеется на понимание. Злые языки уже позволили себе лишнее и стали обвинять московскую епархию в расколе и самочинном поставлении. Сие совершенно недопустимо и губительно для всего княжества.
Иона внимательно не него посмотрел.
Глаза в глаза.
Давяще.
Но бывший дружинник выдержал. После испытания рабством, которое его не сломило — таким Акима было не пробить.
— По униатскому обычаю грамота составлена? — наконец, после двух минут молчания, спросил он.
— Нет. По православному.
— Григорий же принял унию. Отрекся?
— Об этом следующее письмо. Государь-император нашел выход из скверного положения. Но можете не сомневаться — грамота сия составлена в полном соответствии со старыми образцами, православными. И не содержит поминания Папы или иные пустые вещи.
Митрополит кивнул.
Не то с благодарностью, не то с облегчением. И принял тубус. Немедленно его открыв и все проверив.
Все терпеливо ждали.
Молча.
Отчего в помещении стало удивительно тихо.
— Все так, Василий Васильевич. Гонец не обманул. — наконец подвел итог митрополит. — По старому, православному обычаю составлена грамота.
— А в его письме?
— Пояснение о том же. И сожаление о невозможности поступить так раньше в силу обстоятельств.
— Славно, — кивнул слепой великий князь.
— Ты упомянул о выходе, который нашел государь-император, — произнес митрополит. — Какой он?
— Сначала важно вот это, — сказал Аким, беря новый тубус. — Здесь фирман султана… очень скверный фирман.
Митрополит напрягся… да и вся принимающая сторона тоже.
— Что за фирман?
— Султан подтвердил в нем все земельные права Святой горы, все ее привилегии по налогам и сборам, а также заявил, что берет ее под свою защиту, как своих верных слуг. И что теперь их слова — его.
Митрополит словно поперхнулся.
Василий же хмыкнул.
Митрополит принял копию фирмана. Прочитал ее. И молча, не комментируя, отложил на небольшой приставной столик. Рядом с патриаршей грамотой.
Что ему было сказать?
Это требовалось осмыслить, ибо только что так случилось, что главный центр православной мысли прекратил свое существование. Нет. Физически люди все оставались живы-здоровы. Проблема заключалась в другом: они прекращали существовать именно как православный центр, из-за жесткого подчинения султану и ограничения свободы. Теперь все, что публично скажет Афон, получалось словами произнесенных с согласия и одобрения султана[1].
Катастрофа… это была сущая катастрофа…
И ее требовалось осмыслить. Аким же, выдержав некоторую паузу, продолжил, действуя по заранее утвержденному сценария императора:
— Теперь главное, — тяжело вздохнув, произнес он. — Уния.
Митрополит прям крепко подобрался, а черты его лица ожесточились.