«… Злые языки шепчут, что у хорошо известного вам фигуранта есть бумаги, в которых египетскому султану отчитываются о количестве паломников, купленных в рабство не у тех торговцев…»
На первый взгляд — ничего такого. Но письмо прислал дож, а потому контекст всплывал автоматически. Особенно после приписки «быть предельно аккуратным, дабы не спровоцировать резких ответных действий». И требование регулярных отчетов.
Подробных.
Арсенио Диедо снова хмыкнул.
Его бесконечно интриговала эта ситуация, особенно учитывая то, как изящно император заткнул рот Афону и той феерической истерики, что началась в Италии из-за его акта.
Ему, наконец-то, стало интересно.
Страшно и интересно.
— Господин, — осторожно произнес подошедший слуга. Совсем не простой. Один из руководителей тех его людей, которые «приглядывали» за городом.
— Что у тебя?
— Лукас Нотарас опять у императора.
— Опять… хм… интересно. А какие-то сведения по дочери Лукаса поступали?
— Нет.
— Лукас засуетился и задергался, когда узнал о похищении. А потом сходил к императору и успокоился. И держится. Словно дочери и не было этой у него. Жуть, как интересно.
— Мы еще раз поработали с его слугами, но узнать, от кого именно поступили сведения Лукасу, не смогли. Он просто слишком громко ругался, находясь один в кабинете. И мог читать только письмо. А чье — не угадать, так как у него очень широкая переписка.
— А какие у императора дела с семьей Джустиниани?
— Пока известно очень мало. Джованни забрал у императора какие-то бутылки и не проводя никаких закупок, удалился.
— И где-то через пару недель в Александрии семья Джустиниани начала продавать морозную соль за какие-то немыслимые деньги… — задумчиво произнес Арсенио. — Совпадение?
— Мы раз за разом проваливаемся с вербовкой персонала дворца.
— Прекратите эти попытки.
— Но почему?
— Прямой приказ дожа. Не делать ничего, что может спровоцировать. Но со стороны приглядывайте.
— Слушаюсь…
Часть 3
Глава 7
1450, февраль, 23. Рим
Папа Николай V, медленно перебирая ногами, подошел к двери.
Гвардеец услужливо распахнул ее.
Загодя.
И понтифик вошел внутрь, не замедляясь даже на мгновение.
В этом небольшом помещении все участники уже собрались и ждали только его. Пять кардиналов. Все они встали и нестройным хором поприветствовали Папу.
— Садитесь, — устало произнес Николай. — Думаю, вы уже догадались, ради чего я вас пригласил.
— Уния, — холодно и глухо ответил Гийом д’Эстьютвиль.
— Как вы все знаете, Константин не так давно принял унию. Чем немало нас всех удивил, потому как мы думали, что ее приняли многие годы раньше.
— Мы ошибались, — подал голос Хуан де Торквемада. — Не понимаю, как такое вообще случилось. Как вообще так получилось, что одной из ключевых подписей на документе не оказалось?
— Вы отлично это и сами знаете, — отмахнулся Папа.
— Надо было додавить и заставить вновь избранного патриарха все завершить. Да и вообще… я, признаться, никогда ранее документ не читал и пришел в ужас, когда с ним ознакомился. Удивительная неряшливость.
— Последний бастион порядка, — устало произнес Николай V, разводя руками.
— А на деле… — хотел было произнести Торквемада, но осекся на полуслове.
— И правильно, — кивнул Папа. — Не стоит это произносить вслух. Не гневите небеса. Нас тоже будут сурово судить за ошибки.
— Мы себе такого не позволяем.
— Не зарекайтесь. Наш жизненный путь еще не закончился.
Хуан промолчал.
— Итак, — продолжил Николай V, — что мы можем сказать точно?
— Уния оформлена чин по чину, — констатировал Хуан де Торквемада. — Оснований ставить акт под сомнение нет.
— Этот мерзавец вывернул смысл! — воскликнул Ален де Куэтиви.
— А вы можете точно сказать, какой смысл был заложен в изначальном документе?
— ДА! — вновь выкрикнул Ален.
— А я — нет. Потому что он составлен настолько рыхло и неряшливо, что его трактовка превращается в гадание. Да, Константин выбрал удобную ему трактовку. С этим спорить сложно. Но она не противоречит тексту унии.
— Но смысл! Разве он не понимал, какой смысл вкладывается в унию⁈ — не унимался Ален де Куэтиви.
— Не хочу показаться его защитником, — вмешался Гийом д’Эстьютвиль. — Но Константин не участвовал в Соборе. И едва ли в курсе бесед, которые там велись. Поэтому мог судить об унии лишь со слов других и собственного разумения. И беседу со мной он начал с того, что город в осаде и принятие унии в том ее смысле, который был бы интересен нам, по сути своей, самоубийство. Пока.