— Лодку вашу потом посмотрим, — сказал я. — Если будет что смотреть.
— Да хрен с ней… — прохрипел старший и закрыл глаза.
Обратно шли медленно. Я не гнал. В протоках особо не разгонишься. Когда показался мой островок, у меня внутри всё неприятно сжалось. Решение я уже принял, но от этого легче не стало. Привозить чужих в свой лагерь — затея поганая. Но выбора не было. Старшего с ногой на кочке не бросишь, а молодой, хоть и целый с виду, был вымотан до дрожи.
— Приехали, — буркнул я и ткнул веслом в берег.
Дальше началась возня. Сначала выгрузить старшего. Он попытался сам встать и тут же чуть не свалился обратно в воду. Пришлось подставлять плечо. Тяжёлый, гад. Но хоть понимал, терпел, не брыкался. Молодой выбрался сам, правда, когда выпрямился, лицо у него стало такое, будто ему по спине снова кто-то наждаком прошёлся.
Под навесом я быстро развёл огонь, поставил греться воду и велел им скидывать мокрое.
— Раздевайтесь, — сказал я. — И не стройте из себя стеснительных барышень. Иначе к вечеру оба с температурой будете.
Они переглянулись, но спорить не стали. Старший матерясь от боли стянул сапог, и я сразу увидел, что дело не катастрофа, но серьёзное — голеностоп распух, стопу раздуло, кожа натянулась. Не перелом вроде, а хороший такой вывих или сильное растяжение. Молодой, когда снял тельняшку, только зашипел. Спина у него была ободрана знатно. Сучки, грязная вода — полный комплект.
— Красиво, — сказал я. — Хоть сейчас на плакат «Не гоняй ночью по камышам».
Он поморщился.
— Не смешно!
— Кому как. — Пожал я плечами — Тебе вот не смешно, а мне очень даже.
У меня, к счастью, оставалось кое-что из старых запасов: бинт, йод, марля, пара таблеток и дедовская привычка не выкидывать полезное барахло. Аптечка лежала в сумке со снастями, и слава богу. Ногу я старшему осмотрел, аккуратно прощупал, на что он матерился шёпотом, но терпел. Потом наложил тугую повязку и велел спокойно сидеть на лавке.
Со спиной было проще и противнее. Пришлось промывать кипячёной водой, вычищать налипшую дрянь и мазать тем, что было. А был йод, продукт, просроченный лет на десять, но всё ещё способный доставить пациенту не передаваемые ощущения. Молодой стискивал зубы так, что желваки ходили, из глаз лились слезы, но он, надо отдать ему должное, ни разу не взвыл.
Когда с первыми самыми срочными делами закончили, я налил им горячего чаю, выдал по миске ухи и сел напротив, разглядывая своих гостей.
Оба уже немного отошли. Не ожили, конечно, но в глазах появилась осмысленность. Старший первым протянул руку.
— Виктор Ильич, — сказал он. — А если по-простому — Виктор. Спасибо, мужик. Серьёзно.
Я руку пожал.
— Серёга.
Молодой тоже кивнул:
— Лёха. Алексей, то есть.
Я хмыкнул.
— Ну что, Виктор Ильич и Алексей, то есть… рассказывайте, кто такие и какого чёрта вас по ночам в камыши занесло.
Они снова переглянулись. На этот раз без паники — скорее прикидывали, чего и как им говорить.
— Военные мы, — сказал наконец старший. — Я военком в районе. Подполковник. Леха мой подчинённый. Начальник АХЧ он… ну то есть административно-хозяйственной части. Прапорщик. В отпуске оба. Решили на рыбалку вырваться на десять дней. Один знакомый егерь место подсказал. Мол, глушь, рыба есть, народу мало.
— Егерь, значит, подсказал, — протянул я. — Какой добрый человек. Ты же вроде про заповедник говорил, Ильич, или соврал? Выходит, егеря избранным разрешают тут рыбачить? И что за заповедник вообще кстати?
Старший криво поморщился.
— Мы не лезем же в сами озёра. По протокам, по краю. Там, сказали, если с умом — можно.
— Ага, — сказал я. — С умом вы, я смотрю, и пошли. И бухие, наверное, были?
Он вдруг усмехнулся, устало и зло на самого себя.
— Не поспоришь, накатили мы вчера знатно.
Дальше разговор пошёл уже спокойнее. Выяснилось, что я, оказывается, со своим гениальным лагерем влез не просто в какие-то безымянные разливы, а в самую дельту реки, которая уходит в сеть озёр — Югорский заповедник. Место тут, как они мне объяснили, редкое. Птица гнездится такая, что её даже по телевизору не показывают, чтобы не сглазили. Фламинго, пеликаны, ещё какая-то экзотическая пернатая братия. В воде живёт редкий рачок, из-за которого, собственно, всё это добро и охраняют. Он, мол, в природе почти нигде больше не встречается.
Я слушал, пил чай и моргал.
— Подожди, — сказал наконец. — Какие ещё фламинго?
— Обыкновенные, розовые, — пожал плечами Лёха. — Тут на озёрах их полно.