Лежал я всё там же, в лодке, в камышах. Только солнце уже стояло высоко, было далеко за полдень, и в лодке было жарко, как в бане. Одежда на мне высохла, но стала колом. Голова гудела, будто я неделю пил не просыхая. Во рту было сухо так, что язык к нёбу прилипал.
Я попытался сесть — и меня сразу повело. Перед глазами потемнело, в ушах зашумело. Пришлось снова лечь и просто лежать, глядя в борт лодки.
Только через какое-то время до меня дошло, что меня трясёт. Не просто знобит, а именно трясёт. Мелкой, злой дрожью. Хотя солнце жарило так, что хоть рубаху снимай. Я потрогал себя рукой — кожа горячая. Очень горячая.
— Ну всё… — сказал я тихо. — Приехали…
Руки тоже горели. Особенно запястья, там, где верёвкой натерло. Кожа была содрана, раны распухли, покраснели, вокруг всё натянутое, горячее. На одной руке уже гной проступал. Запах такой сладковатый, нехороший. Я сразу понял — воспаление. А с воспалением и температурой тут, в камышах, долго не живут.
Я нащупал флягу, сделал несколько глотков воды. Вода была тёплая, болотная на вкус, но сейчас она показалась мне лучшим напитком на свете.
Сидел долго, приходил в себя. Мысли шли медленно, как через вату. Надо было уходить. Не сидеть тут. Если начнётся настоящий жар, я просто слягу и уже не встану. Надо было плыть хоть куда-нибудь, к первой же твёрдой земле, вылезти, лечь и, хотя бы не утонуть во сне.
Я отвязал лодку, тихо раздвинул камыши и выбрался в узкую протоку. Взялся за весла. Руки болели так, будто их в кипяток опустили. Каждый гребок отдавался в запястьях тупой болью.
Плыл я как во сне. Камыш, вода, солнце. Камыш, вода, солнце. Иногда казалось, что я плыву по кругу. Иногда — что вообще не двигаюсь. В какой-то момент мне показалось, что на берегу стоит Лукич. Просто стоит, руки за спину, и смотрит на меня.
Я даже весло уронил. Пригляделся — пень. Обычный старый пень в камышах.
— Совсем ты, Серёга, поехал… — сказал я сам себе.
Потом мне показалось, что кто-то идёт по воде за лодкой. Я обернулся резко — никого. Только круги от рыбы. Лихорадка накрывала всё сильнее. То жар, то холод. То трясёт, то потом обливает. Руки дрожат, весла из пальцев выскальзывают. Несколько раз я просто сидел и смотрел на воду, забыв, куда плыву и зачем вообще в лодке. Но всё равно грёб. Медленно. Упрямо. Потому что понимал — остановлюсь, лягу — и всё. Уже не встану.
К вечеру я вышел на какое-то более открытое место. И увидел впереди полоску суши. Небольшую, но не камышовый островок, а именно берег — с кустами, с деревьями, с сухим песком. Я даже не обрадовался. Просто повернул туда и продолжал грести.
Когда лодка ткнулась носом в песок, я даже не стал её полностью вытаскивать. Просто перелез через борт, ступил на берег, немного подтянул ЛАСку, чтобы не уплыла, и сразу упал на колени. Земля под руками была тёплая, сухая. Настоящая земля, не ил и не торфяник.
Я отполз на несколько метров от воды, под какой-то куст, и просто лёг. Ни лагерь ставить, ни палатку, ни костёр разводить, я не стал. Не было сил.
В этом состоянии, на грани, я провёл три дня.
Первый день я почти всё время лежал. Иногда пил воду, иногда засыпал, иногда меня трясло так, что зубы стучали. Руки распухли ещё больше, раны горели, вокруг всё пульсировало. Я разрезал рукава, чтобы ткань не тёрла, промыл раны водой, выдавил гной, залил йодом и перевязал тряпками из старой рубахи.
Второй день помню плохо. Бредил. Мне всё время казалось, что кто-то ходит рядом. Что Лукич сидит у костра. Что Петрович ругается на свою дверь. Что дед в гараже точит нож на точиле. Я даже разговаривал с кем-то, как мне казалось. Просыпался — никого. Только ветер и камыш шумят.
Третий день стало чуть легче. Температура, видно, начала спадать. Трясти перестало, только слабость осталась такая, что руку поднять трудно. Я смог доползти до лодки, достал мешок с продуктами, нашёл сухари, съел один, запил водой — и уснул снова.
Когда я проснулся в следующий раз, я уже понимал, кто я и что мне делать дальше. Я лежал на спине, смотрел в небо и думал только об одном — я выжил, не понятно как, но выжил… И теперь мне надо было хотя бы встать на ноги и понять, куда меня вообще вынесло.
Я полежал ещё немного, прислушиваясь к себе. Голова уже не плавала, как раньше, но слабость сидела в теле такая, будто из меня за эти дни половину крови слили. Во рту по-прежнему было мерзко, руки ныли, запястья тянуло под тряпками, но жар, похоже, и правда отступил. Не ушёл совсем, просто отполз в сторону, как побитая собака. Уже не рвал меня на части, а только сидел где-то внутри тупой тяжестью.