Я медленно сел. Посидел, пока перед глазами перестали плавать тёмные пятна. Потом осторожно встал на четвереньки, потом на колени, потом уже поднялся во весь рост, держась за куст. Ноги были ватные. Земля под ними сначала качнулась, как палуба. Постоял, отдышался и только тогда начал смотреть по сторонам глазами человека, который опять способен хоть что-то соображать.
Место было странное. Не похоже на ту часть дельты, где я раньше крутился. Там всё обычно расползалось вширь — вода, камыш, низкие островки, протоки одна в другую, грязь, тина, запах болотной прели. А здесь берег был суше. Песок переходил в плотную землю. Дальше шли кусты, за ними — редкие деревья. И главное, справа и слева не чувствовалось движения воды. Не было того еле заметного течения, к которому я за эти недели привык. Поверхность воды передо мной лежала слишком ровная. Почти гладкая. Только ветер рябь гнал.
Я дошёл до кромки и присел. Посмотрел внимательнее. Да, не протока. И не рукав. Простор воды большой, но стоячий. Запах другой. Не речной, а какой-то озёрный — тёплая вода, водоросли, ил, ракушка.
— Озеро, что ли… — пробормотал я.
Эта мысль мне сразу не понравилась. Потому что озеро означало, что я, пока метался в бреду и грёб не разбирая, мог уйти совсем не туда, куда собирался. А если это озеро, то и местность вокруг уже другая. Не просто очередной разлив.
Я оглянулся на свою ЛАСку. Она лежала наполовину на песке, грязная, помятая, как и я сам. Возле неё валялись мои мешки, котелок, палка, которой я, видно, в жару отгонял то ли птиц, то ли чертей. Вид был такой, будто тут не человек высадился, а его выбросило после кораблекрушения.
Пить хотелось зверски. Только вот питьевой воды не было, фляга была пуста. Тогда я зашел по колено в воду, умыл лицо и прополоскал рот водой из озера, с трудом заставив себя её не глотать. Хотя от пары глотков наверняка бы ничего не случилось, все мы, когда купаемся в реках и озерах, по неволе эту воду пьем, когда она попадает нам в рот или в нос. Но всё равно, я пока не хотел нагружать ослабленный организм ещё и борьбой с кишечной инфекцией. Вскипячу, и напьюсь вволю. Нужно только потерпеть ещё час.
Потом решил пройтись вдоль берега. Недалеко. Просто осмотреться. Шёл медленно. Не потому что осторожничал, а потому что быстро не мог. После каждых двадцати шагов хотелось сесть и посидеть. Но чем дальше отходил от лодки, тем яснее понимал: место тут уже не дикое в том смысле, к которому я привык. Не тронутое — да, людей вокруг не видно, но какие-то следы присутствия были.
Сначала я увидел старую консервную банку, вдавленную в песок почти по край. Ржавая, давняя. Потом обрывок веревки на кусте. Потом совсем уже явный след — обломанный столбик, торчащий у чего-то, похожего на тропинку.
Я пошёл по этой тропке. Она вела чуть в сторону от воды, между кустами. И метров через сорок уткнулся в табличку.
Точнее, я не сразу понял, что это табличка. Сначала увидел серый щит на двух металлических ногах, перекошенный, с облезшей краской. Подошёл ближе, протёр ладонью пыль и старый птичий помёт.
Буквы местами выгорели, но прочитать было можно. Что-то вроде: «Заповедная зона. Проезд и стоянка запрещены». Ниже ещё строчки про охрану природы, про редких птиц, про штрафы. И какой-то номер участка или кордона.
Я даже хмыкнул.
— Вот тебе и приехали, Серёга, — сказал я. — Точнее доплыли.
Значит, Ильич с Лёхой тогда не брехали. Тут и правда заповедник. И выходит, я не просто из дельты выполз, а куда-то к озёрам выбрался, в ту самую охраняемую часть, про которую они трепались за ухой.
Постоял, перечитал табличку ещё раз. Голова работала медленно, но уже без провалов. Если есть табличка, значит где-то должен быть и подъезд. Не по воздуху же её сюда привезли.
Я двинулся дальше и скоро нашёл ещё одно подтверждение. За кустами, на чуть более высоком месте, земля была примята не просто ногами, а колёсами. Старая, подсохшая колея, но вполне отчётливая. Две полосы, продавленные машинами. Ездили тут, может, не каждый день, но регулярно. УАЗик, «Нива», может, егерь какой или инспектор.
Я присел рядом, потрогал землю. Верх уже оплыл, но внизу колея была плотная, вкатанная. Местами даже отпечатки резины угадывались. Это меня одновременно и обрадовало, и напрягло.
Обрадовало — потому что, колея означала людей. А люди — это дорога, вода нормальная, может, жильё, может, даже связь с внешним миром. После трёх дней под кустом мысль о том, что где-то недалеко есть хоть какая-то цивилизация, казалась почти роскошью.
А напрягло — потому что люди мне сейчас были нужны только выборочно. Егерь с вопросами мне был сейчас совсем ни к чему. Как и любая живая душа, которая потом сумеет описать: мол, видели тут мужика, больного, с надувной лодкой, руки перебинтованы, сам дёрганый и на уголовника похож.