- Простите, - мягко сказала она. - Я просто рехнулась. Сколько мы уже здесь сидим? Он не ответил.
Дарио боялся сделать выдох. Парень стоял где-то совсем рядом, рукой можно дотронуться. Пальцы, стискивавшие нож, стали мокрыми от пота.
Теперь его противник двигался медленно и настороженно, чувствуя, видимо, что жертва уже недалеко. Вопли прекратились, парень только вполголоса ласково призывал:
- Эй, выблядок.., членосос.., жополиз...
Кэрри вбежала прямо в широко расставленные руки полисмена, грубо схватившего ее.
- Куда торопишься, чернушка?
Кэрри давно уже забыла, когда ее в последний раз так называли. Увидев перед собой его широкое лицо, она отвела назад руку и со всего размаху отвесила полицейскому пощечину.
Тот удивился.
- Ну не сукин ли я сын?!
Вырвавшись, она бросилась прочь. Однако прожитые годы взяли свое, он нагнал ее без труда.
- Ты арестована, сука! - Он щелкнул наручниками. - Оскорбление полицейского при исполнении!
- Вы не поняли, - выдохнула Кэрри. Я - миссис Эллиот Беркли!
- Так что же? А я - Долли Партон. И это вовсе не значит, что я - дерьмо!
Пихая Кэрри в спину, он повел ее к стоявшему у тротуара полицейскому фургону и резким движением руки затолкал внутрь. Фургон был полон причитающих чернокожих, Кэрри не смогла даже присесть. Ее плечи и бедра вжимались в тела других задержанных.
- Какая несправедливость! - застонал рядом с ней очень высокий негр. - Я взял всего пару тапочек! Рядом хватали кроссовки по шестьдесят долларов, а я-то - только тапочки!
Молодая привлекательная пуэрториканка стояла, раскачиваясь, губы ее почти беззвучно повторяли:
- За что? За что?
То же самое хотела бы знать и Кэрри.
Ровно в половине третьего ночи в дверь номера Джино постучали. Проснулся Джино не сразу, не в состоянии понять, где он находится. Бросив взгляд на часы, он влез в свой шелковый халат, сунул в карман пистолет и подошел к двери.
- Кто?
В голове пронеслась мысль: "Какого дьявола я торчу в одиночестве здесь, во вшивой филадельфийской ночлежке?"
Да, вот он и в самом деле вернулся в Америку. А в Америке так, запросто, в свое удовольствие не потрахаешься. Нет, и особенно теперь, когда ты - Джино Сантанджело.
ДЖИНО
1934
Клементина Дьюк оказалась права. Джино и вправду не пришлось жалеть о том решении, что он принял октябрьским вечером шесть лет назад у ворот дома мистера и миссис Дьюк. Тот момент стал поворотным в его жизни.
Джино лежал на постели в голубой спальне, предназначавшейся гостям дома в Уэстчестерс. Внезапно на него нахлынули воспоминания.
На полной скорости он пригнал машину к больнице, высадил девчонку на ступенях, нажал кнопку звонка и тут асе бросился к машине, исчезнув еще до того, как кто-либо успел задать ему хоть вопрос. Что там было с девчонкой потом - ее собственные проблемы. Неудачников на своем веку Джино повидал немало.
Клементина Дьюк была исполнена самой искренней признательности. В начале следующей недели она пригласила Джино в свой городской особняк, чтобы обсудить случившееся. К ужину, как она сказала. Но с приходом Джино мысль об ужине отошла на второй план.
Тот вечер запомнился Джино навсегда. В доме только они вдвоем - ни слуг, ни сенатора. Горящие свечи, курильницы, дымящиеся благовониями.
На Клементине халат из блестящего белого шелка. Проклятые соски упрямо лезут Джино в глаза. Крепко сжав его руку, Клементина низким голосом проговорила:
- Полагаю, ты знаешь, что мой муж - гомосексуалист.
- Кто?
- Гомосексуалист. То есть мужчина, которого нисколько не возбуждает то, что я закидываю ему ляжки за спину. Наоборот, он любит других мужчин. Ему нравятся их плоские мускулистые ягодицы. Желательно молодые. Желательно черные.
- Ты хочешь сказать, что он педик?
- У тебя отвратительный уличный язык.
- Фью! - Джино присвистнул сквозь стиснутые зубы. - Ты, должно быть, шутишь. Педики не женятся.
- Вот как? Скажи об этом моему мужу. Думаю, он захотел бы поспорить с тобой по этому вопросу.
- Для чего ты мне все это говоришь?
- А как ты сам считаешь? - Ее сузившиеся глаза стали похожи на кошачьи, она взяла его руку и положила себе на грудь.
Иного приглашения Джино не требовалось. В конце концов, под роскошными одеяниями Клементина представляла собой всего-навсего еще одну классическую потаскушку.
Ублажил Джино ее от души, там же, при свете свечей.
Грудь Клементины вздымалась, она шептала сквозь стоны его имя; наконец тело ее расслабилось в оргазме. Улыбнувшись, она удовлетворенно произнесла:
- Я знала, что ты будешь великолепен. Грубоват немного, но это простительно - ты еще так молод.
Джино почувствовал себя оскорбленным. До этого ему еще ни разу не приходилось выслушивать жалобы.
- Эй, что значит "грубоват"?
- Я покажу тебе.
И Клементина показала. Шаг за шагом провела она его по только что пройденному пути, но на этот раз вынудила Джино делать все очень-очень медленно, очень-очень нежно.
- Вместо того чтобы сосать мою грудь, полижи ее, - предложила она. - Дай мне ощутить, как это приятно. - Джино на деле испытал правоту ее слов. - Когда ты входишь в меня, не спеши, расслабься. Ты ведь не воду качаешь, ты должен получить чувственное наслаждение.
- Как? Как?
- Насытить свою похоть. Свои плотские желания.
- Эй, не могла бы ты говорить попроще? Клементина тихо рассмеялась.
- Мне кажется, ты настолько сосредотачиваешься на том, чтобы угодить женщине, что напрочь забываешь о собственном удовольствии.
- Мне тоже приятно, - возразил он. Она положила свой пальчик ему на губы.
- Конечно. Дикий оргазм. А я хочу, чтобы он длился у тебя столько же, сколько у меня.
Он погладил ее мягкую белую попку.
- Ни слова не понимаю из того, что ты говоришь.
- Поймешь. Поймешь.
И он действительно понял. Позже.
Несколько месяцев спустя их занятия любовью сделались настолько изощренными, что Джино с трудом дожидался очередной встречи. Теперь до него дошло, что она имела в виду. Освоился даже с некоторыми ее словами: сладострастный, гедонический, чувственный. Но то, что они испытывали в объятиях друг друга, нельзя описать даже этими мудреными терминами. До этого Джино привык считать себя достаточно опытным любовником, а оказывается, он всего лишь играл в детские игры.
Встречаясь после жарких постельных схваток лицом к лицу с сенатором, Джино начинал испытывать комплекс вины.
- Не будь смешным, - издевалась над ним Клементина. - Его это ничуть не беспокоит - у него свои собственные интересы. Я же тебе говорила. К тому же ты ему нравишься, он считает тебя ловкачом. И пока мы не лезем на рожон...
До сих пор Клементина настаивала на том, чтобы Джино не порывал с Синди, пусть все думают, что она - его девушка.
- Я никогда не буду ревновать тебя к ней, - сказала она как-то после того, как Джино представил их друг другу. - Пусть она остается где-нибудь рядом. Во всяком случае, я смогу быть уверенной в том, что ты каждое утро получаешь свой завтрак.
На самом деле Джино получал куда больше. Синди сделалась незаменимой. Она готовила, убирала квартиру, поддерживала в порядке его одежду, сидела за рулем - когда ему это требовалось, и, самое главное, аккуратным почерком вела записи по его важнейшим сделкам. При этом она умудрялась оставаться такой же привлекательной, как и прежде.
За шесть полных бурными событиями лет Джино Сантанджело успел подняться на самый верх. С небольшой дружеской помощью, конечно.
Чарли Луканиа. По успешному завершению одной из сделок и ради простоты произношения он сменил имя на Лаки Лючиано - Счастливчик.
Энцо Боннатти. После происшедшей в Чикаго на День Святого Валентина - 14 февраля 1929 года - бойни благополучно перебрался в Нью-Йорк. В одном из гаражей на чикагской Нор-Кларк-стрит к стене были поставлены семеро гангстеров и расстреляны из автоматического оружия - скорее всего, дело рук противоборствующей группировки. Поговаривали о том, что Энцо имел к случившемуся некоторое отношение, и его поспешный отъезд из Чикаго вызван страхом мести, но доказать что-либо не представлялось возможным.