Женщина, не отнимая рук от замотанного подолом рубахи лица, попыталась поелозить ногами. Такое самоуправство и вольнодумство были немедленно пресечены. Интересное инженерное решение: завязки от онучей самца привязываются одним концом у самочки под коленками, а другим — к концам брёвнышка, которое играет роль порога этой пристройки. И вот — практически неограниченный доступ к данному экземпляру «райских врат». Один недостаток: очередной посетитель «райских кущей» не выглядит особо лёгким. А у дамы брёвнышко оказалось под поясницей. При шести-семипудовой динамической нагрузке, подпрыгивающей на теле… Могут произойти существенные ушербы для её здоровья. Проще: спину он ей сломает. А отвечать мне. Поскольку я тут хоть и «недо», но боярич. Серебром платить придётся.
Вот! Вот что меня раздражало в происходящем! Понял, наконец. Дело не в психологии, этологии и социологии. И уж тем более не в гуманизме с демократизмом. Проще надо быть! Дело в имущественных отношениях! Вот что создаёт у меня ощущение неправильности. И, где-то даже, правового дискомфорта. Чужая жена — чужое имущество. Портить его нельзя. То есть, конечно, можно. Попользоваться. Но в разумных пределах и установленных народным обычаем рамках, «как отцы наши и деды». Вне рамок — только с согласия. Естественно — мужа. Которого сейчас нет. Поэтому надо возвращать ситуацию в правое поле. «Жизнь прожить — не поле перейти» — русская народная мудрость. А правовое поле и вовсе… если переходить — и девяти жизней не хватит.
— Эй, дядя, слезь-ка с неё.
— Вот ещё чего! Счас покачаюсь — потом…
— Слезь, говорю.
— Ничё. Подождёшь. Да где ж у неё тут… Должна ж быть-то… А, вона… Мал ты, паря, с мужами добрыми — в очередь на бабу лазить. О-ох. А и правда — тесненько. А мы ей счас… рассверлим… под наш, стал быть, ходовой… размер.
— Сухан, выкинь дурня во двор.
Самоходный подъёмный кран — обязательная принадлежность всякого боярина-прогрессиста на «Святой Руси». Без этого — никак, без этого — только экскаватор. Для непрерывного могилокопания.
Сухан ухватил мужика за шиворот и спущенные штаны, сдёрнул с тела и откинул на пару шагов. Характерный чмокающий звук отсоединяющихся слизистых поверхностей был продолжен потоком матерной брани. Я бы даже сказал: грубых неприличных выражений.
Искренне сочувствую. Быть выдернутым из такого положения… Да, это обидно. И вредно для здоровья. Но складывать в кучку личный запас ненормативных слов и идиоматических оборотов по моему адресу — ещё вреднее.
Со времён деда Пердуна я уяснил для себя, что не важно, что меня эти конструкции не задевают, что половину из них я просто не понимаю, а другую понимаю на обще-философском уровне.
И вообще: оскорблять — привилегия равных. Ни бродячая собачка, ни гром небесный оскорбить не могут. Могут испортить одежду или обувь, создать дополнительные проблемы. Могут даже привести к смерти. Но не оскорбить. Туземцы… Ну не равны они мне! Предки…
Но остальные присутствующие находят семантику в этой акустике. И, в соответствии со своими представлениями о «хорошо и плохо», распространяют этот семантический ряд на меня. Мне и на это плевать. Как говаривала Фаина Раневская: «Положить хрен на мнение окружающих — кратчайший путь к хорошему самочувствию».
Но эти придурки из своих иллюзорных представлений о смысле данных колебаний атмосферы делают выводы для своего поведения! Короче — придётся убивать. Не хочу. Лучше бить сразу. Сказавший «а» — получи своё «б». Бздынь.
Обиженный дядя пытался подняться, путаясь в спущенных штанах и развязанных обмотках. Он стоял, наклонившись головой, с которой слетела шапка, ко мне. Хорошо был виден высокий, с глубокими залысинами лоб. Вот в него я и врубил. Как в школе учили: резкий поворот на носке левой, правое колено подтянуть к корпусу, правое бедро развернуть параллельно земле, корпус наклонить в противоположную цели сторону, ногу резко, с выдохом, «выстрелить» пяточкой в сторону противника, ручками — баланс. Мгновенная фиксация, «окаменение» в момент контакта. И — назад. Ногу, бедро, проворот, кулаки на бёдра ниже пояса. Киба-дача. Стоим, смотрим. А смотреть-то и не на что.