«Побежали»… — громко сказано. Как плохо ходить босиком! Особенно — в местах человеческого обитания. Не зря та «маруся» на берегу «мыла белые ножки». А то они совсем не белые получаются. И камушки какие-то попадаются. У этих туземок вместо ступней должны быть сантиметровой толщины мозоли. Ой! Блин, только бы занозу не поймать!
О'Генри описывает одного американского консула, который сбежал от несчастной любви в какую-то банановую республику. Через некоторое время предмет его возвышенной страсти является в тот же городок. Естественно, вместе с отцом. Ибо в те давние времена юной особе, даже и американского гражданства, отправляться одной в такую даль, без присмотра — было неприлично. Хиппи и секс-туризма ещё не было.
Однако приезд консульской душевной привязанности был обусловлен отнюдь не делами сердечными, а исключительно бизнесом папашки. Помимо прочих несчастий, он был ещё и сапожником. Увы, туземный рынок обуви оказался ограничен двумя-тремя европейцами и северо-американцами. Туземцы же пребывали в счастливом неведении о существовании столь изощрённого орудия пыток, каковым является «обувь модельная». Влюблённый дипломат, что уже само по себе есть нонсенс, продолжал пылать страстью, но, будучи при этом американцем, обратился за помощью к Меркурию, дабы добиться благосклонности Венеры. Типа: решаем папашке его бизнес-проблемку, и его дочка будет моей. Будучи влюблённым, он стремиться к своей мечте, будучи американцем, он стремиться к своей мечте по-американски. Путём формирования нового сектора рынка потребительских товаров. «Американская мечта» — она, знаете ли, такая… «И залетели, и разбогатели».
И вот, под покровом темноты, вооружившись мешком с небольшими, но весьма колючими плодами, сей сотрудник Госдепа засевает песчаные улицы туземного городка плодами своего лямур-бизнес-умысла. По утру, поколовшие ножки туземцы и туземки, вопиют и бегут за обувью. Привезённый из Сан-Франциско товар — к обеду уже раскуплен, а к ужину — согласованы детали обряда наложения цепей Гименея.
Как это знакомо по 21 веку! И наилучшие, возвышенные помыслы в качестве исходной мотивации, и действия по подрыву местного образа жизни под прикрытием темноты и дипломатического паспорта, и изощрённое навязывание всему миру своих ценностей. В том числе — и обувных. Путём минирования путей сообщения, нанесения уколов в наиболее болезненные точки местного общества, продвижения собственных товаров для решения сами же американцами созданных проблем. Заставить людей ходить в обуви — это, безусловно, неоколониализм и глобализация.
Что радует — нам американизмы в форме ботинок и штиблет — не грозят. Поскольку всякая гадость и так у нас на дорогах постоянно валяется. Нет нужды по ночам, тайно, с мешком — чего-то там разбрасывать. Мы к этому привычные и просто отращиваем дополнительный слой кожи на пятках. А и фиг вам против наших копыт!
Только я дошёл до этой, полной неприлично неприкрытого патриотизма, мысли, как мы добрались до места, и Спиридон сунулся в калитку посадниковых ворот.
У калитки было уже несколько мужиков, Спиридон с кем-то раскланивался сам, кому-то кивал в ответ. Я проскочил вслед за ним. Впереди, поперёк двора стоял нормальный для этих мест трёхэтажный терем с широким и высоким крыльцом под крышей на балясинах-столбах. На самом крыльце и возле него торчало и слонялось десятка полтора мужиков. Спиридон был прав — среди столпившихся я увидел и Домана. Не дай бог опознает, иуда. Сволота. Ты мне ещё попадёшься, сексот, стукачок, сука…
Так, эмоции — после. Надвинув на нос девчачий платок, я ссутулился, опустил лицо и потихоньку потопал вправо. По словам Спиридона, там, за правым торцом терема был вход на задний двор, где в маленьком садике пребывала, вероятно, сама посадница со служанками.
Ещё на улице Спиридон сделал последнюю попытку отвратить меня от явно безумной попытки:
— Ежели ты думаешь к посаднице в ножки броситься, Акима вымолить — не надейся. Она баба крепкая, на жалость её не возьмёшь. Она таких просильщиков на конюшню посылает. Чтобы выпороли хорошенько да беспокоить её по глупостям отучилися. И подношения она не берёт — посадник-то сам волость выкручивает досуха. Не ходи — сам попадёшь и меня повалишь.
— Не дёргайся, Спирька, всё будет абгемахт.
На этом и замолчали. Слово «абгемахт», как я заметил, внушало Спиридону глубокое уважение, и успокаивало его мятущуюся душу. Теперь задача: найти эту «бабу крепкую». Которая «подношений не берёт». По здешним, «святорусским» понятиям — больная какая-то.