- Мы оба устали, так что думаю, будет неправильно вот так тебя выгонять, пусть даже расплатившись за одежду. Разувайся, я… я чай заварю. – ловким движением ног она сбросила с себя босоножки и ушла в глубь квартиры, которая как предположил Берт, была средних размеров «однушкой». Пребывая в состоянии опустошения, как заяц, сумевший скрыться от волка, как не осуществившиеся жертва маньяка, сумевшая убежать домой, Алик снимал кроссовки. Выйдя из крохотной, неправильной формы прихожей и на не гнущихся ногах войдя в тот же проём, что и Катя, он попал на уютно обставленную кухоньку. Вместо старого скрипучего паркета, тут, как и в прихожей, а как он потом узнал и по всей квартире, был уложен светлый ламинат, усиливающий свет из белого, как туника Кати, окна. Вдоль стены рядком стояли деревянные шкафчики, стиральная машина, а в углу красовался высокий, но тонкий холодильник. Вместо стульев – деревянная скамья с полосатой накидкой на ней, приставленная к столу из соединённых брусьев, покрытых тёмным лаком, так же как и скамья. Тоже деревянные, но со стеклянной дверцей шкафчики висели на стене, правда они были абсолютно пусты. Всё было чистое, простое и успокаивающее. Алик с выдохом сел на скамейку. Старенький пластиковый чайник, который когда-то был белый, а теперь был скорее светло пепельным, булькал рядом с холодильником. Катя не шевелясь стояла, опершись руками о подоконник, просматривала скорее мысли, а не улицу с её густой восточной растительностью, близким морем и городом мостов – Владивостоком.
- Прости меня Альберт. – он посмотрел на неё в недоумении. Она же, стояла лицом к окну и на него не взглянула. – Я сначала думала, что ты озабоченный, накачал меня веществами, выведал у меня пока я была в бреду моменты из детства, а историю с этим шаром выдумал. Прости меня. Теперь, я тебе верю. – она хлюпнула носом, повернулась к нему и села рядом на скамейку. Катя не плакала. Глаза были наполнены влагой, но слёзы не текли. Проведя мобилизацию остатков мужской силы, выживших после встречи с коллегой снайпера, он аккуратно обнял её. Потом прижал к себе. Её растрепавшиеся кудри щекотали нос Алику, но он хотел чувствовать эту щекотку. Хотел чувствовать мокрую от пота спину Кати. Сейчас он ни о чём не думал. Он просто чувствовал. Так они просидели долго. Плавно, не торопливо покачиваясь, как будто танцевали вальс, и при этом молчали. Наконец, Катя подняла голову с его плеча.
- Нам нужно много друг другу рассказать. Идём. – она поднялась, шумно втянув воздух ртом, и вошла в соседнюю комнату. Алик пошёл следом. Как бы он не проклинал сферу, за то, что она вошла в его жизнь, но она же подтолкнула Алика к улучшению себя, познакомила его с Катей, дала понять, что закрываться в себе – значит ползти всё ниже и ниже.
Это была комната Кати. Такая же чистая, светлая. Поверх ламината пушистый, приятный наощупь коврик. Нежно голубые стены, белые полки, ловко заправленная кровать. В таком мирке они и пробыли весь остаток воскресенья, постепенно отдаляясь, отгораживаясь стеной хорошего настроения от нападения на них утром.
***
Понедельник. Утро. Рыбин. Он шёл отточенной за все года его жизни поступью. Роман был таким, каким был его шаг – уверенным, что всякая неприятность сольётся водой с его гусиных перьев. А если так не происходило – это выбивало его из колеи, однако он быстро её находил. Он шёл по старой пешеходной дорожке, проходящей сквозь дубки, побелённые снизу. Рыбин для себя называл это место «аллеей белых дубов». Вдыхая чистый утренний воздух, Роман как всегда проходил мимо площадки, когда его не окликнули, а именно обратились.
- Доброе, Роман Дмитриевич. – от стенки детского городка отделился человек, незамеченный до этого Романом. Да и должен ли он был всматриваться в каждую детскую площадку? На человеке были лёгкие спортивные штаны, а поверх майки с коротким рукавом – жилетка с множеством карманом из которых выделялся один, в три раза превышающий размер других.
- Доброе, незнакомец. – непринуждённым тоном ответил Рома.
- Как скажете. Я - Давид Ашотович. Но не будем о пустяках. Уже получили рапорт Николая Павловича? У него невероятная тяга к жизни! Три пули по машине, а ему хоть бы хны! – при этих словах Рыбин осознал в полной мере кто сейчас перед ним стоит. Радио сообщение Дроздова привело в полнейшее замешательство и Рыбина, и Сорокина. Поставили оцепление, привели экспертов. Думали узнаем, что за цилиндры такие, а не тут-то было! «Ничего подобного не видели» - хором ответили те, кто пытался разобраться с содержимым фургонов. На склад так никого и не пускают, до выяснения обстоятельств.