Вот и все мои невеселые развлечения – уныло, скудно и по-предательски однообразно.
Зная мою историю, Вы должны понять: сельская тишина никогда не будет для меня душевным приютом, навсегда останется невыносимым напоминанием о прошлом.
Три последние месяца почти уничтожили мою энергичную неугомонность.
Не имея права Вас ослушаться, я все же пользуюсь возможностью высказать недовольство.
Прошу Вас разрешить вернуться в Петербург.
Я испробовала все способы создать вокруг привычную шумиху, но нужной для этого фактуры, увы, нет. Сосновая тишина и лучинки вечерами скоро разобьют мой бодрый нрав. Требую спасения.
Служу Вам и Государю, Саша.
Пелагея!
Нам с тобой пришла пора испытать тебя!
Намедни ты убеждала меня, что давно постигла науку счета и грамоту.
Жалею, что не удостоверился в твоих умениях заранее. Сейчас, полагаясь на волю случая, рискую, ведь, не разобравшись в наставлениях, ты в лучшем случае их не выполнишь, в худшем же – уготовишь мне хлопоты и вынудишь оправдываться. Поэтому, если сей текст для тебя бессмысленный набор значков, в которых ты узнаешь лишь точки в конце фраз, то сбереги письма до моего возвращения, но если же ты, прочитав это, поймешь написанное, велю немедленно исполнить мое поручение.
В том же конверте, вместе с этим посланием ты найдешь второе письмо – оно предназначается не тебе. Приказываю, не открывая, доставить его по адресу графини Добронравовой. О моем отсутствии молчи. Я уехал в ночь, без фонарей, чтобы скрыть этот факт. Кто бы меня ни спрашивал и ни приезжал в усадьбу с вопросами, говори, что граф болен и никого не желает видеть. А если графиня Добронравова пришлет послание, убереги его в моей спальне и никого туда не допускай.
Смотри ничего не спутай!
Граф.
Милая Сашенька, здравствуйте.
Бесконечно перечитывая Ваши письма, я стал многое понимать.
Ваша решимость встретиться стал знаменательным моментом. Я так сильно желал увидеть Вас, что, получив Ваше согласие, понял, что не могу Вас разочаровать, потому что свидание подарит мне счастье и тем еще больше возбудит лукавые помыслы и одержимость, оттолкнув Вас этим навсегда.
Поэтому я принял решение ехать к Тихону, на Волхов. Стану просить старца выслушать меня и наставить на путь покаяния. Если он отпустит меня без епитимьи, то обернусь вскоре, но если путь к таинству затянется священным поручением, останусь у него.
Надеюсь, что еще не поздно всё исправить. Я винюсь за каждое написанное похотливое слово и за то, что пошлостью омрачал Ваши светлые мысли о жизни и любви. Моя душа отравлена удовольствиями, а, как известно, для спасения нужна телесная скорбь, поэтому я предписал себе молитву и пост.
Я вернусь к Вам другим.
С любовью, преданный и тоскующий Родион.
Граф.
Обратиться к Богу – самое верное решение из всех, что у Вас были. Лучшего времени, чем любое, для этого не существует. Я слышу в этом порыве истинное веление души. Поделившись намерением, Вы вновь меня вовлекли в события своей жизни, наделяя правом подсказать.
Пока будете добираться до Волхова, у Вас появится время поразмышлять: не замыкайтесь на мне, вспомните, как еще Вы грешили за свою насыщенную жизнь. Уверена, что священные заповеди нарушены не только в рукописных практиках и не только со мной.
Вы легко употребляете безнравственные слова и слишком просто подбираете к ним синонимы, что заставляет думать о тесном Вашем контакте с непристойной лексикой.
Перечитывая растленные тексты, догадываюсь: Ваши письма – не придумка, в них Ваше мировоззрение. Записки эти – образец поведения порочного человека, чей аморальный опыт диктует и нечистое словоприменение.
Ваша природная авантюрность требует бесстыдного поведения, а врожденный темперамент и азарт – решительных, волевых действий.
Если бы мы жили лет тридцать назад, во времена крепостничества, я бы посчитала Вас необразованным дворянином с именем «самодур». В те времена распутство было обычным делом – иначе никто не жил, другого не знали, да и откуда бы им было о морали знать – никто о том не рассуждал и не показывал, что можно жить с миром.
Пусть даже и законом запрещались такие дела, но кто тот закон слушал? Да и не наказывали за такое – и пороли тогда и таскали и собак травили, а уж о других делал промолчу. Для них, далеких от просвещения и знаний, душевная гниль была понятной и, пожалуй, единственно возможной, оттого, что кроме грязных потех, им было нечем заняться, а стыдиться их – считалось неприличным.