А Вы?! Заслышав булыжное словцо, поспешили излечиться спиртным от душевных тягот! Тем, что отозвались на его предложение и испытали алкогольный энтузиазм, Вы лишь подтвердили Бронасу, что имеете тайну и тайна эта связана с вашей страстью.
А знаете ли Вы, что Фредерик бесхитростен, а за это многими принимаем и любим? Он непременно использует эту Вашу историю, хотя бы для того, чтобы показать еще большую духовную близость к местному этносу.
Вскоре вся губерния будет судачить о Ваших душевных метаниях. Немедленно придумайте способ донести до Бронаса необходимость и важность хранить в строжайшей тайне сведения, полученные той распутной ночью.
Обвинения и упреки в свой адрес я не принимаю. Причиной Вашего провала стали Вы сами.
Впрочем, я не снимаю с себя ответственности за все сказанное. Но Ваша вольная трактовка моих доброжелательных советов сгубила все их значение.
Когда я велела Вам колоть дрова и таскать навоз, то усматривала в указанной последовательности смысл. Вам всего-то надо было рубить и таскать, таскать и рубить, чтобы тем самым давать правильное распределение нагрузки в мышечных тканях и не допускать излишнего тонуса.
Вы же поступили по-своему! Результатом этой вот самодеятельности стало приключившееся с Вами…
Я прошу – нет, требую, Родион – соответствовать Вашему благородному происхождению.
С уважением, графиня Добронравова.
Графиня!
Прочитал послание и укололся противу воли. Меня душит обида.
Я и так повсюду виновен, но высказанная Вами досада трогает больше, чем все прочие обвинения в безнравственности и лжи.
Злиться на Вас мне невыносимо. Вы – мой идеал, а это, как известно, выбор неосознанный.
Лишь с усилием я рассмотрел в Вашем посыле заботу! Здравомыслие вернулось ко мне осознанием: Ваши упреки – это покровительство!
Стали бы Вы тратить силы в пустоту, если бы не находили тому причин?
Нет, не стали бы.
Значит, и в Вас присутствует элемент буйства.
По всей видимости, Вы, сами того не желая, ухватили частичку моих фантазий, а потом, растерявшись от красочности, откликнулись на них. Мой вымысел – это лишь трафарет, Вы же разукрасили получившуюся картинку тем, что порождаете сами.
Теперь она бередит Вас так же, как и меня, требуя выхода.
Потому-то Вы и злитесь, но я-то знаю: так Вы проявляете свою любовь.
Способ весьма своеобразен, однако если выбирать между ним и тишиной, то я позволю Вам гневаться, поскольку рано или поздно негодование обернется страстью.
С благодарностью я принял Ваше предупреждение о болтливости Бронаса.
При этом немало порадовался тому, что Вы аттестуете его как стремительно обрусевшего иностранца, а не как засланного агента. Мне тоже показалось, что его бесхитростная и словоохотливая сущность не может принадлежать ушлому шпиону.
Но и правда: еще немного, и наша связь стала бы достоянием общества.
Признаюсь, в предыдущем письме я покаялся Вам лишь отчасти.
Той ночью Бронас невольно стал свидетелем моих любовных метаний.
Не помню, говорил я Вам или нет о своей тайне: в изголовье кровати я храню дощечку, на которой искусно выведено Ваше полное имя.
Когда мне одиноко, а это состояние последнее время меня почти не покидает, я смотрю на надпись и представляю Вас.
Вероятно, Вы спросите, отчего я не имею Вашего портрета. Безусловно, я снабдил свою страсть всем необходимым ассортиментом, однако я заметил странность: текст проникает в меня глубже, чем изобразительный объект. Я долго не находил этому объяснений, пока не прочитал про деление людей на категории в зависимости от того, каким образом воспринимается ими действительность.
Я вынужден отнести себя к тем, кто реагирует на слово и звук быстрее, чем на изображение. Сейчас мои объяснения сумбурны, но когда я глубоко изучу тему, то буду готов рассуждать и об этом.
Той ночью, желая позабыть о боли, я усердно лечился предложенным Бронасом лекарством. В какой-то момент я достал свою табличку, чем вызвал у Фредерика интерес. Бронас к тому времени полностью принял на себя роль моего лечащего врача и, конечно, не пропускал ни одного моего жеста. Он поинтересовался, отчего мой взгляд сделался мученическим и тусклым.
Влекомый его искренним вниманием, я рассказал всё как есть, начав историю с того февральского вечера в Санкт-Петербурге.
Фредерик сердечно отозвался на мою печаль! Лучшего слушателя у меня еще не было!
В основном он молчал, иногда кивал, а в паузах задавал очень точные вопросы. Отвечая на них, я понял себя лучше и открыл новые грани чувств. Я проникся к доктору благодарностью и испытывал ее ровно до того момента, пока не прочитал Ваши слова о его пагубной наклонности к сплетням.