От невозможности сконцентрироваться на чем-то одном, более всего важном, моим лучшим утешением стал мой мобильный телефон. Я практически жила с ним. Как только я оказывалась на улице, вне стен, эта напасть сходила, отпускала, но не совсем до конца; оставалось какое-то подобие эха.
Рефлексировать тогда было очень сложно. Не хватало эмоционального опыта и прожитых лет.
Я слышала, как он просыпался посреди ночи, задыхаясь, заглатывая воздух. Ему часто снились кошмары. Я обращала внимание, что в какие-то моменты, в наших постоянных сексуальных марафонах, он словно куда-то улетает, будто рядом его уже не было; только тело, которое двигалось в такт, и получало от этого удовольствие. Я профессионально и дотошно изучала его замедленную реакцию, его леность и апатию. И все это я списывала на спиртное, которым от него постоянно пахло.
Только сейчас я понимаю, что с ним происходило то же самое, что и со мной. Только в иной форме. В его индивидуальной форме.
За несколько дней до той ночи он заболел. Двое суток он провел в полубессознательном состоянии. Его бил озноб. Он не мог открыть глаз; только спал и бредил. Ему с трудом удавалось подняться, чтобы сходить в туалет. Его шатало, и он останавливался, облоктившись о стену, чтобы передохнуть.
Кроме того, он отказывался подпускать меня к себе, и запрещал звонить врачам.
Я наблюдала за всем этим свысока. «Вот, что происходит, когда мужик подхватывает легкую простуду, – думала я. – Он превращается в тряпку, и на него жалко смотреть».
Но весь мои феминизм скончался, как только Кирилл снова пришел в себя, и стал словно перерожденный, – он чувствовал в себе больше уверенности, в нем прибавилось какой-то внутренней красоты, которая обвивает мужской стержень непоколебимости. Еще шарм… Да, в нем прибавилось шарма… Перед ним невозможно было устоять, и я снова превратилась в кошку, в невинную девочку, в лучшую подружку, и в шлюшку-которой-всегда-мало, – все в одном лице. Профессиональная женщина-оборотень.
Удивительно, но он не подпускал меня к себе. Ссылался на усталость после болезни. Хотя я все видела прекрасно. В нем прибавилось самоуважение. Ему не хотелось растрачивать так быстро ту силу, которую он в себе ощутил.
Его осанка стала прямее, его плечи расправились, и весь его вид говорил о новом рождении мужчины в молодом человеке. Маскулинности в нем прибавилось столько, сколько я не могла от него ожидать. Это возбуждало меня невероятным образом. И я ждала (действительно, – ждала) тот момент, когда этот мужчина наконец возьмет меня! Я горела от желания, и он видел это… Да, он видел это. И его равнодушие ни разу не пошатнулось. И это заводило меня еще больше!..
Мы дразнили друг друга.
И это снова началось. И пауза кончилась.
И я испытывала такие оргазмы, которых не смела себе даже представить. Я взлетала до таких высот, и падала до таких глубин, что все сущее для меня становилось тягучим и расплывчатым.
Что-то первобытное руководило нами тогда.
В такие моменты я вспоминала Тима. Об этом ли он говорил мне, когда рассказывал о своих сексуальных опытах? Это ли он имел ввиду?
Еще ни разу я не услышала никакого внятного ответа. Даже шепотом. Намеком или знаком. Мой вопрос уходил в пустоту.
Я жила в этой тишине очень долго. Я ждала, что когда-нибудь он все-таки даст о себе знать. Что я увижу какой-то знак, и пойм, что с ним все в порядке; что теперь он в том месте, где царит мир и спокойствие. Где душа сливается со множеством других душ, и так на долгое время, до нового рождения, до новой звезды, до нового взрыва в космосе.
Но я ничего не видела и не слышала. Ни одного подтверждения…
Я помню, как перестала ждать. Помню, что обвиняла себя в инфантилизме и ругала за веру в сказочки. Никакого ответа быть не может. Наверное, если бы я только сама захотела, и находилась в поиске мистического опыта подобного рода, чтобы только потешить свою душеньку, и сказать благословенное: «Царствие ему Небесное! Пусть земля будет пухом!», то тогда мое сознание само бы отыскало все знаки и намеки, – в воздухе, в запахе, в небе, в солнечных лучиках, пробивающихся сквозь ветки деревьев.
Но мне не хотелось себя успокаивать. Я продолжала оставаться реалисткой. После смерти – одна лишь неизвестность. Разукрашивать ее ореолом чего-то чистого и светлого, пространством, наполненным умиротворением, из которого изредка приходят вести, – утешения для родных и близких, – означало для меня снять с себя все обвинения. Я не могла прийти к этому так быстро.
Стоит признать, что это гнетущее чувство вины стиралось в моменты моего с Кириллом сексуального экстаза. Вообще, многое в этом состоянии теряло свое особое значение.