Я вдруг понимала, что все знаю. Что знание есть во мне. И оно приходит из неоткуда. Я испытывала сомнения по этому поводу. Я была на грани нервного срыва. Но я подчинялась тому, что приходило ко мне в голову, каким бы глупым оно не выглядело в образах моего сознания, которое способно всегда само все дорисовывать.
Я была обескуражена.
Мои мысли поражали меня саму.
Вскоре это событие растеряло свою сказочную коннотацию. Оно стало… странным. Неправдоподобным. Отталкивающим. Как и все остальное, что происходило между мной и моим сыном.
«Это из-за тебя, – думала я однажды, когда пеленала его, – только лишь из-за тебя, мой милый, я тогда поверила этому проходимцу, и испытывала твоего отца на верность нам обоим. Я боялась за тебя. Боялась, что мы оба в опасности. Я была уверена, что твой папа предал маму… Что он использовал ее, как и тот, кого он считал своим близким другом…»
Мне казалось, он слышит мои мысли. Он их понимает. И чувствует мою нелюбовь, которую невозможно было дословно сформулировать или уловить эмоционально, как-то придать ее контролю, изменить ее на нечто более чистое и светлое, как улыбка младенца, подаренная своему родителю.
Мне казалось, что он всеобъемлющ…
Возможно, что я попросту придавала ему все эти волшебные (странные) свойства только лишь потому, что была неопытным родителем. Я решила наблюдать дальше. Молча. Терпеливо.
Я начинала подумывать, что у меня растет интроверт. Спокойный, молчаливый, со щепоткой меланхолика. Так я в шутку объясняла себе его холодность.
Но, рано или поздно, любой ребенок должен был бы улыбнуться. Как и любой другой человек.
Но только не этот.
Полагаю, что только не этот…
Я выронила пластмассовую тарелку с салатом, и все овощи, смешанные в горчичном соусе, о котором я так мечтала, будучи беременной на третьем месяце, разметались по полу. Я опустилась на колени, и разрыдалась. Очень тихо. Так, чтобы Кирилл не услышал меня.
Настал момент, когда я стала понимать, не умом, а сердцем, что Кирилл верен мне, как и обычно. Что я находилась в тумане собственных подозрений и невероятной злости, добрая доля которой принадлежала не мне, а той силе, что проходила сквозь меня.
Она уже больше полумесяца не овладевала мной, и я знала наверняка, что этого больше не произойдет. Хотя нечто осталось во мне. Вместе с плодом.
Меня запутали. И осознание приходило медленно, и болезненно…
–Все в порядке?
Это был Кирилл. Он появился на кухне, с немного обеспокоенным видом.
–Я слышал, что-то упало… Дина, что ты?.. Малыш, ты чего?
Я показала на салат, который приятным разноцветием раскидался по полу с соусной лужицей и длинными полосами капель в разных направлениях.
–Не переживай, солнышко, – сказал он. – Я помогу тебе сделать новый.
Он поцеловал меня в щеку, и помог мне подняться с пола.
Конечно, все это виделось ему очень милым.
Он обнял меня, и я прижалась к нему.
–Ну-ну, – говорил он. – Все хорошо. Мы справимся.
–Нет… – сказала я.
–Мы справимся, Дина. Все справляются.
–Что-то надломилось между нами. Мы словно что-то утратили. Как будто у нас это забрали. Заблокировали наши чувства.
Я отошла от него. Мне все еще были неприятны его прикосновения.
Он молчал. Не спорил со мной. Потому что понимал, о чем я ему говорю. Спорить и верить в обратное уже было бесполезно.
–Мы в тюрьме, Кирилл. Разве ты не видишь этого? Нас заставили верить в то, чего нет. В то, чего быть не может. И чем больше мы верим, тем сильнее болото затягивает нас.
–Кто заставил, малыш?
–Ты сам знаешь…
–Нет. – Кирилл покачал головой. – Не знаю.
–Он называется твоим другом. Но это не так! И я устала повторять одно и то же! Если ты слеп, и глух, если тебе нравится все то, что происходит с нами и вокруг нас, то это твой выбор! И я не смею переубеждать тебя! Но с меня довольно! Я больше не могу заниматься самоотводом, чтобы только дать дорогу остальным!
Я даже не могу закончить чертову дипломную работу!
Нам скоро кончать учебу, Кирилл!.. А мы в плену. Мы не можем двигаться дальше. В плену собственных мыслей, и чувств. Мы занимаемся самоубийством. Ты должен понимать это.
–Ты что-то хочешь предложить?
–Бежать. – Я говорила это сквозь слезы. Сдерживая их. Борясь с ними. Сама не веря в то, что говорю это. – Бежать подальше отсюда.
–Но какая разница? – спросил он. – Мы уйдем в другое место, сменим обстановку. Но это будет продолжаться. Оно будет преследовать нас. Будет рядом с нами. В нас самих. Оно в нас самих, Дина! В наших головах! В наших душах!