Она обожала книги на столько, что мне уже не терпелось и самому читать столько же, сколько и она.
Я понимал, что мне это попросту не нужно. Но эта глупая идея стремительно превращалась в прекрасную мечту. И поэтому я все-таки заглянул в книжный и прикупил себе парочку книг, которые вызвали у меня интерес.
Вчера я прочел несколько глав, половина текста из которых утонула в невольных мыслях о Марьяне. Я поделился с ней этим, и ее щеки залил приятный румянец.
А потом мы замолчали, понимая, что настал момент, когда нужно было обсудить то, что, по большому счету, обсуждать уже не хотелось, ни мне, ни уж тем более ей.
Я только хотел сказать, что моя идея была лишней («Возможно, – хотел добавить я. – Возможно, была лишней».), что ни к чему все это, поднимать вопросом о том, решение которого дается ей с таким трудом… Но она меня опередила, сказав:
–Я не поговорила с отцом… Мне не хватило смелости говорить о том, что я могу оставить его. Если честно, я вообще ни с кем не смогла говорить об этом.
–Даже со своей гувернанткой?
–Даже с ней, – сказал она, но почему-то мне показалось, что здесь она лукавит.
Сегодня ее воспитательница смотрела на меня так, как никогда раньше. Я был уверен, что она знает намного больше, чем нужно. И додумывает при этом еще больше, чем стоило.
–Я, наверное, трусиха, – сказала она.
–Не говори так.
Почему то, меня это все задевало. Каким-то дурацким чувством мне казалось, что она просто не хочет быть со мной рядом.
Это было глупо; но я ничего не мог поделать с этим внутренним взрывом; гневом, который брался просто из неоткуда.
–Я уверен, что настанет день, и ты поймешь, что мы должны быть рядом друг с другом.
–Мы и так рядом, – сказала она. – Разве нет?
–Это не то… Ты же сама понимаешь меня.
–Я понимаю. Но… это так странно! Я даже в мыслях не могу вообразить себе, что я где-то в другом доме, или квартире. Что рядом нет ни Ани,
(имя ее гувернантки)
ни отца. Что о себе забочусь только я сама.
–Не забывай про меня.
–Свет мой, ты не можешь знать всего. Все не так просто, как тебе кажется.
–По мне, так все проще некуда.
–В любом случае, отец мне очень дорог. Я не могу его оставить вот так вот просто, в один день.
Я был бы не я, если бы не сказал следующее:
–Он терроризирует тебя. Ты несчастна с ним.
–Он мой отец, Айдын.
Она редко называла меня просто по имени. И я еще никогда не слышал у нее такого твердого и уверенного голоса.
–И он старше нас обоих вместе взятых. Он уважаем, и он влиятелен. Если он выбрал такие методы моего воспитания, что ж, думаю, не в моем праве осуждать его за это. Рано или поздно, но его поведение станет другим. Я в этом уверена.
–Ты ошибаешься…
–Думаю, мне пора.
Вот такого точно еще ни разу не было.
Она отпустила мою руку, раскрыла свою трость, и уже была готова идти обратно.
Я уставился на нее, не в силах сказать ни слова.
–Обещаю, что не перестану обдумывать твое предложение. Хотя до сих пор оно выглядит для меня, как юношеский вздор.
–Это говоришь не ты. Это он говорит в тебе.
(Я говорил о Гекторе, об ее отчиме…)
–Увидимся снова, как и обычно, в то же самое время. Прощай.
И она пошла, вытянув трость на метр вперед перед собой, и не отрывая ее от земли.
Трудно выразить словами, насколько больно мне было переносить такое расставание. Это как пощечина. Или плевок в лицо.
И насколько же мне стало легче, когда в следующий раз она сказала, что сделала мне больно, и понимает это. И просит прощения. Сотни и тысячи раз просит прощения.
Это уже как глоток свежего воздуха.
Неужели это и есть любовь?
Если раньше я испытывал по этому поводу лишь отвращение, и становился высокомерным, то теперь мне просто хочется прыснуть: это глупость; большая радостная глупость…
Любовь моих друзей (а в последнее время я называл их про себя именно так; для меня не было до конца ясно, иронизирую ли я, или же действительно я познал настоящую дружбу, которой у меня раньше не было) была несколько иной.
Я помню, как Кирилл, еще до того момента, как мы стали «хорошими друзьями», вдруг сказал мне, так, между прочим, что «вон та девушка, что стоит рядом, и выглядит несколько высокомерной, нравится ему до безумия». Он говорил о Дине. Он мог смотреть на нее долгими минутами, до тех пор, пока она, наконец, не обращала на него внимания, и они не улыбались друг другу. Изобразив смущение, она отворачивалась, а он продолжал смотреть на нее, своими влюбленными глазами, ничуть не смущаясь.
–Страх охватывает меня, – говорил он, – когда я представляю себе, что она не будет моей. Страх и отчаяние. Я не знаю, как я буду жить дальше…