Теперь она посмотрела на меня, как на идиота.
Я уселся на диване и достал мобильник, уставился на экран, будто внимательно что-то искал или изучал. Но мое боковое зрение видело движение – демон передвигался – от Дины ко мне. Он обошел диван, в котором я сидел, смотря на меня сзади, на мой затылок. Он разглядывал меня, изучал. А потом просто огромная тень пропала, растворилась в свете дня; его присутствие оборвалось.
Я посмотрел по сторонам – его нигде не было – напоролся на взгляд Дины – она продолжала смотреть на меня, как на придурка.
–Ты что-то ищешь? – спросила она.
Я коротко ответил «нет», и снова уставился в мобильник.
Сомнения накатывали на меня редкими волнами, но я полностью игнорировал их. Как и всегда до этого. И, по-моему, даже еще с большей холодностью, чем раньше. Я решил не обращать внимания на эту сторону своей интуиции.
Мне в руки шел карт-бланш, и возможность увидеть мир совершенно иным – чистым и безболезненным – таким, каким я всегда мечтал его видеть всю жизнь, стала ближе на несколько значительных шагов.
Я был ослеплен своим желанием.
Демон охранял ее, и ту новую жизнь, которая зарождалась в ней. И, однажды, когда я всмотрелся в его глаза, я увидел невероятный хаос и разрушение, и после этого я стал уже сам не свой. Я сомневался…
Я сомневался с Диной, когда старался запугать ее, и настроить против Кирилла. Я сомневался с Кириллом, когда мне нужно было им контролировать.
Более всего, я сомневался с Марьяной, потому что не знал, как она будет относиться ко мне, когда узнает обо всем; и должна ли она вообще знать. Я сомневался, что Гектор позволит продолжаться нашему большому с ней чувству. Он использовал ее, как наживку, чтобы поймать меня, и заполучить себе. Но это заведомо была глупая идея, и, конечно, она не сработала. И теперь он даст задний ход, я был уверен в этом. Я чувствовал, как это копиться в воздухе; слышал в ее словах, в том, как она говорила со мной. Из ее голоса пропала беспечность, уверенность в себе. Он что-то говорил ей по этому поводу…
Единственное, в чем я ни разу не сомневался, это в том, что я должен забрать ее к себе, иначе я ее потеряю, и тогда придется действовать уже совсем по-другому. Мне бы этого не хотелось.
Как это сделать, я не знал. Похищений я устраивать не собирался. Хотя, если до этого дойдет, то придется немного побороться.
Теперь я уже не могу без нее.
Как и без Дины. Как и без Кирилла.
Все эти люди нужны мне…
Конечно, более всех остальных мне была нужна Дина. Она была нужна нам всем. Она уже носила в себе дар, которым не каждый награждается. Она была сосудом для новой жизни. И неземная энергия кутала ее, почти как снег маленькую елку в зимнем лесу.
Я ей никогда не нравился. Каким-то образом, она всегда мне не верила. С самого начала, как увидела меня, как заговорила со мной, тогда сразу и невзлюбила. Не скрою, мое чувство было к ней взаимно. Мы были по отношению друг к другу богами антипатии.
Но было много и других моментов. И я знал, какой беззащитной и при этом притягательной она может быть. Она всегда вела себя, как современная молодая женщина. Она умела балансировать между тем, что ей навязывало общество, и тем, что ей диктовал ее внутренний голос. И она никак от этого не страдала.
Это то, что мне в ней нравилось. Где-то глубоко внутри себя, я всегда был уверен, что именно такая женщина, как Дина, должна стать матерью тому, кто должен будет прийти в этот мир, чтобы преобразить его.
Я был рад, когда это стало ясной определенностью. Даже, когда она злилась на меня, или хотела меня придушить, все равно, я любил ее, – и как мать грядущего божества, и как своего друга, которого я утратил.
Преждевременные роды – это малоприятный сюрприз, который получила Дина, и все мы, кто окружал ее в то время. Это то, что не сулит счастливый финал. Это потенциальный крах. И смириться с этим было сложно.
В какой-то момент роды превратились в кровавый ночной кошмар.
Всю дорогу до клиники, где нас ждала гинеколог, которая все это время наблюдала за Диной, и которой теперь предстояло выстоять в борьбе с аномалией ранних родов за ребенка и ее мать, Дина стонала и постоянно одаривала меня своими выражениями, вроде ублюдка или скотины, и им подобным.
В этот раз ее как прорвало. Похоже, ей это придавало сил, – обзывать меня, как ей заблагорассудится.
–Потерпи, – говорил. – Еще немного. Мы почти приехали. Потерпи.
Я подбадривал ее. По крайней мере, старался.
–Пошел нахрен! – отвечала она мне. – Чтоб ты сдох!
И ее стоны вновь превращались в какие-то недокрики, недовопли.
Возле клиники ее пересадили в кресло-каталку – я старался помочь ей, но как только я к ней приближался она наотмашь лупила меня, и делала такое лицо, словно возле нее летает огромная муха, которая жужжит и мешается, и от которой все хочется избавиться, да не получается.