–Что между вами?
В этот раз Тим не стал ходить вокруг да около.
–А что между нами может быть? Мы выпиваем, общаемся, иногда где-нибудь отрываемся.
–Ммм… – В такт своему многозначительному мычанию Дина покачала головой. Это можно было толковать, как угодно.
–Временами он дает попробовать что-нибудь запрещенное, – продолжал Тим. – Это «что-нибудь», между прочим, всегда нелегко достать. Понимаешь, о чем я?
Дина была против «запрещенных препаратов», и поэтому сначала недовольно промолчала, а потом сказала:
–Предположим, понимаю. Значит, он твой новый «фармацевт»?
–Можно и так сказать.
На что Дина прочла короткую лекцию по поводу того, как важно сохранять хладнокровие и внимательность в подобных делишках.
Сергей же расплылся в удовлетворительном возгласе:
–Круто!
–Да, – охотно согласился с ним Тим. – К тому же, он всегда угощает.
–Но ведь когда-нибудь он попросит расплатиться…
У Сергея многозначительно поднялись брови, вновь затронув тему про это.
–В мире нет ничего бесплатного, и ты знаешь об этом, – сказала Дина.
–Если мне придется расплатиться душой, я продам ее. – Тим улыбнулся. – Тут уже ничего не попишешь.
–Я уже говорила, что фатализм тебя не украшает?
–Ты обратила внимания на мои кеды, которые пришлись тебе не по вкусу. Про фатализм я не припомню.
–Давайте отрываться вместе! – воскликнул Сергей. – Я люблю халяву!
И только один человек, не прекращая, взывал к осознанности.
Леша положил свою руку на плечо парня, которого когда-то любил страстно, а теперь спокойно, и сказал ему:
–Тим, так ты только задергиваешь шторы. Закрываешь себе обзор. Отказываешься от солнца. Нет солнца – нет света. Нет света – нет жизни. Всё.
Душа заблудилась в тумане в тот момент, когда пошатнулась вера.
Тим отвернулся от Бога не потому, что вдруг возвысился в гордом атеизме; отнюдь. На самом деле он оказался в западне того гнетущего чувства, которое способно сожрать даже самого сильного человека. Проще говоря, Тим испытывал стыд. Зазорно он прятал свое лицо от Его лика (обычно возникавшего в неожиданных иконостасах), но продолжал верить в радость жизни и безопасность мира, ибо никак не мог от этого отказаться. Природа создала его именно таким – жизнерадостным.
В детстве его радость была помножена в десятки раз.
Детское счастье не имеет границ осознанности.
Оно плавится под солнцем куском сливочного масла. Становится сладким, как мед, или как дешевые рыночные конфетки в целлофановом пакете.
«Ничего не оставляй на столе в такую жару! – говорила бабушка. – Солнце светит во всю харю!»
Тим любил солнце. В особенности, когда под его лучами оказывалось любимое лакомство; оно становилось липким и тягучим, и наполняло собой радостью, от которой хотелось замереть, и не дышать.
Неведение раннего возраста – это неповторимый вкус жизни, ее прелестный аромат, поиск которого заканчивается провалом, когда начинаешь его в зрелые годы.
Был родительский дом, и был бабушкин дом.
Было море…
–Мне оно снова снится, Дина, – говорил своей подруге часто нетрезвый Тим перед сном, засыпая. – Море… Мое любимое море!
Первый поцелуй случился именно там, в тех водах, под куполом ночного неба, утыканного миллионом мерцающих звезд. Недалеко от каменистого берега, в качке легких волн, произошло чудо, не поддающееся внятному описанию – впервые, к его губам прикоснулись чьи-то чужие уста – бессловесный диалог. И пусть это был самый обыкновенный «чмок», непродолжительный и с малой долей смущения. Все равно он стал началом того времени, когда начинаешь давать себе обеты романтического и духовного характера. К тому же все вокруг изменилось, преобразилось до неузнаваемости, и окрасилось в те тона, которые обычно сопровождают на каждом углу влюбленного человека.
Тим, такой счастливый и беззаботный подросток, воспринял все как должное. И только потом стал придавать этому событию оттенок неповторимости; он видел тот момент, ту секунду, то возобновленное дыхание, как нечто, свершающееся лишь единожды и более неповторяющееся.
Действительно, скопировать то время было невозможно.
Тим просыпался рано утром, без труда, без лености, легко поднимался со своей удобной кровати, принимал душ с неосознанным чувством обреченности на бесцельное существование, и, более посвежевший и удовлетворенный собственной внешностью (выразительность которой он отметил для себя еще в раннем возрасте), отправлялся на тренировку с чувством такой радости, что обычный солнечный свет в обычном дряхлом автобусе превращался в переливы и отблески ритма, в коем билось его сердце. И там, среди десятка подобных ему молодых спортсменов, он находил того, с кем однажды чмокнулся в теплой морской воде, а затем перешагнул с ним на следующую ступень уже более продолжительного вида поцелуя, в коем было и признание, и обещание, и самое обычное исследование закоулков души.